Эвандро Агацци. Научная объективность и ее контексты. Цитаты-6

[alevlakam]

Глава 4. Онтологическая ангажированность науки

4.2. Реальны ли научные объекты?

• Мы будем говорить, что реально то, что отличается от «ничто», так что единственным условием реальности будет существовать, причем не существовать как реальность определенного рода. Отсюда следует, что всегда, когда мы имеем возможность сказать, что для мира составит разницу, существует ли какое-то нечто или не существует, это нечто, если оно существует, заслуживает называться реальным. Как мы заметили в этом разделе, сны и галлюцинации, таким образом, реальны, поскольку есть разница между тем, чтобы иметь галлюцинации, и тем, чтобы их не иметь. Все это сводится к тому, что «род реальности», который мы можем приписать какому-то «нечто», зависит от «точки зрения», с которой мы рассматриваем реальность.


• ...с одной стороны, не видно никаких здравых оснований считать, что нечто реальное не существует, а с другой стороны – говорить, что нечто существующее может быть нереальным, это даже с некоторой определенной точки зрения может привести к серьезным недоразумениям, хотя и может соответствовать некоторым способам выражаться (например, когда мы говорим, что галлюцинации нереальны с точки зрения физики). В таких случаях более уместно говорить, что такие «нечто» не принадлежат к объектам физики.


• ...критерии выделения некоторого вида реальности в то же самое время позволяют нам определить, какие индивиды, свойства, процессы существуют или имеют место в реальности этого вида.

• ...интенциональным состояниям может случится быть направленными на абстрактные объекты, кодирующие определенные свойства, даже когда не существует физических объектов, воплощающих эти свойства. Таким образом мы приписали бы особого рода существование (назовем его, например, интенциональным существованием) абстрактным объектам, не приравнивая его к физическому существованию других объектов. Но добавим сразу же, что есть много других способов существования, отличных и от физического, и от интенционального, таких как существование музыкального сочинения, существования проекта и т.д., которые можно различать и характеризовать, тогда как они рискуют исчезнуть, если считать существованием только физическое существование.


• Коротко говоря, абстрактный объект существует как абстрактный объект, как ноэма, и имеет некоторого рода интенсиональную реальность. Но этот род реальности таков, что он указывает, так сказать, на другой род реальности, в которой должен существовать удовлетворяющий ему референт (или где некоторый объект этого особого рода реальности воплощал бы свойства, кодируемые данной ноэмой). И, используя специфические критерии референциальности, или протокольности, характерные для этого рода реальности (например, используя некоторые научные инструменты, справляясь в архивах,...), мы можем иногда обнаружить, что такой предполагаемый референт действительно существует, а иногда – что нет.


• ...мы должны быть осторожными, объясняя, что мы имеем в виду, когда говорим, что сны и галлюцинации, хотя и реальны как сны и галлюцинации, не отсылают фактически ни к какому реальному положению дел. Самый непосредственный способ понимания такого высказывания – видеть в нем выражение различия между всего лишь образами реальности и самой реальностью, или между образами и их референтами. Хотя эти два способа выражаться кажутся эквивалентными, на самом деле за ним могут скрываться две весьма различные концепции: одна – эпистемологический дуализм, другая – учение об интенциональной природе знания.


• Важно отметить, что согласно недуалистической доктрине интенсиональный образ, ноэма, всегда сохраняет свою функцию средства, через которое мы указываем на референт, и никогда не замещает его, ни даже в случае несуществующих референтов, ни в «эпистемических» контекстах (таких, как «я верю, или полагаю, что»). Например, если кто-то верит, что кентавры блуждают в лесах, окружающих некоторый город, он не верит и не думает, что в этих лесах блуждают ноэмы, но что в них блуждают некоторые конкретные (хоть и странные) индивиды.


• ...мы предпочитаем говорить просто об «образе», поскольку об «образе чего-то» можно говорить, только явно указывая при этом референт, так что образ сохраняет подобающую ему роль орудия, а не завершения познания. Конечно, термин «орудие» тоже может породить некоторое недоразумение, так что гораздо лучше будет сказать, что различные образы – это способы, которыми референт может предстать познающему субъекту.


• В общем, образы – это различные формы интенционального присутствия, согласно которым референт может предстать познающему субъекту; и в этом смысле они – сам референт, в той мере, в какой он предстает, например, зрению, прикосновению, слуху, памяти или мышлению. [Благодаря этому факту ноэмы могут в то же время быть «объективным», т.е. независимы от субъективного акта «мышления» и от ментальных или психологических образов разного рода. Но они не могут не быть в то же время для реальности «способами представления ее мышлению» в различных ее аспектах.]


• Отличаясь от «ничто», образы тоже принадлежат реальности, т.е. они реальны, и как таковые тоже могут становиться референтами когнитивного акта. Но в этом случае они – не «замещения» другого, недоступного, собственно референта. Нет, они сами собственно референты нового акта познания, который «направлен» на образ, а не на его референт (акт познания, состоящий прежде всего в саморефлексии).


• Сведенное к своей фактической сути, понятие референта есть попросту понятие чего-то существующего, к которому приложим некоторый интенсионал. Отсюда следует, что всякий раз, когда кто-то использует понятие референта, он берет на себя утверждение о существовании. Но в нашем распоряжении есть только два способа поддержки когнитивной претензии на существование чего-то – либо на основании свидетельства (какого-то рода), либо на основе аргументации. [Мы признаем, следовательно, что высказывания о существовании могут выдвигаться и действительно часто выдвигаются на основании веры или мнения, т.е. на основаниях, которые мы здесь называем некогнитивными.]


• ...знание не может быть ничем (или ничем бóльшим), кроме как проверкой некоторого существования, будь то существование какого-то индивида, свойства, отношения, положения дел или чего угодно.


• На самом деле неполнота нашего знания о внешнем мире объясняется, вероятно, не тем, что есть, так сказать, части мира, эпистемологически недостижимые, а скорее тем фактом, что наши объектификации этого мира потенциально бесконечны и что в результате этого наше знание неистощимо, даже хотя оно всегда реалистически отсылается (is referred to) к этому миру.


• ...знание никоим образом и ни при каких обстоятельствах не может быть «знанием ни о чем», поскольку если мы можем сказать, что имеем какого-то рода знание, то это потому что мы по крайней мере находимся в присутствии некоторых «образов». Однако по крайней мере некоторые из этих образов в наших умах находятся там потому, что они составляют тот способ, которым нам был представлен некоторый референт, и в этом смысле они свидетельствуют о том, что наше знание есть знание о чем-то. Во всяком случае, это верно в общем, но не гарантирует, что у всякого имеющегося у меня образа есть референт.


• знание никогда не бывает знанием ни о чем, поскольку оно всегда есть знание о каком-то интенсионале, или, если хотите, знанием о «мире значений», о каких-то ноэмах, об «абстрактных объектах».


• ...есть такой смысл, в котором они [научные объекты] (в общем неоспоримо) реальны, и именно в этом смысле научные объекты, представляющие собой структурированные множества понятий, кодирующих определенные свойства и отношения, суть по крайней мере интенсионалы и ноэмы; следовательно, они отличны от ничего и, соответственно, реальны (реальны как абстрактные объекты).


• ...(по крайней мере в случае научных объектов) существование референта отличается и не зависит от существования ноэмы на основе «критериев референциальности», которые бывают разных сортов и потому вписывают референт в разного сорта онтологии, так что он существует относительно конкретной онтологии, которая в то же самое время зависит от конкретной принятой «точки зрения» и от критериев референциальности, связанных с этой точкой зрения. Однако в силу уже упомянутой нами аналоговой природы существования это тоже подлинное существование.


• ...общей чертой нашей концепции является то, что объекты вырезаются из реальности и что вещь есть по существу то, что в данной ситуации имеет право играть роль референта (т.е. того, что имеет не только интенсиональную реальность). Отсюда следует, что процесс объектификации имеет место в референциальной ситуации и происходит в строго референциальных условиях (поскольку не только «вещи», но и инструменты и операции должны быть «даны» в референциальном смысле, как мы уже объяснили). Поэтому мы уже можем сказать, что было бы абсурдным утверждать, что нечто не только известное, но даже и такое, которое должно быть известно каждому субъекту, может быть несуществующим. Это чисто априорное соображение (сводящееся к признанию самостоятельного существования «абстрактных объектов» в смысле интерсубъективности) подкрепляется замечанием, что фактические условия, в силу которых объект становится известным субъекту, имеют референциальную природу.

4.3. Несколько дополнительных замечаний о референции

• ...нужен концептуальный анализ, т.е. интеллектуальная деятельность, направленная на понимание того, какое содержание мысли выражается понятием, обозначенным данным предикатом. Ввиду этого мы исследуем контекст этого понятия, т.е. мы смотрим, как его смысл проявляется в отношениях, поддерживаемых им с другими понятиями языка, в той мере, в какой мы это знаем. На втором этапе мы принимаем во внимание сообщество говорящих, использующих данный язык; и наконец мы рассматриваем референты, к которым это понятие обычно применяется. Чтобы определить или обнаружить референт, нам вместо этого по существу нужно практическое взаимодействие. Нам нужно встретиться с референтом, нам нужно «иметь с ним дело», мы должны почувствовать его отличие от нас и наших ментальных продуктов и его сопротивление нам (и все это – не отрицая, что мы можем быть «направляемы» к референту учетом смысла). Только на втором этапе, как мы увидим, можем мы получить право провозгласить существование некоторых референтов на базе аргументов (но все еще не на базе только аргументов).


• Это значит, что все, обладающее достаточным единством, чтобы быть отождествимым с «нечто», с которым мы можем вступить в некоторое практическое взаимодействие, есть в силу этого вещь, нечто, которое мы можем рассматривать, на которое мы в идеале можем «указать», о чем мы можем начать думать и говорить и которое поэтому может стать референтом нашего дискурса. Если в нашем распоряжении окажется некоторое число таких вещей, так что мы сможем установить с ними взаимодействие, которое станет, так сказать, стандартизованным в рамках некоторого сообщества, то эти вещи могут стать условиями и исходными пунктами для введения операций, посредством которых мы определяем научные объекты так, как это было описано выше. И этим оправдывается утверждение, что операции являются базовыми условиями референциальности для научных объектов: операции сами суть референты, применяемые к референтам.


• Чтобы рассматривать что-либо как объект некоторой науки, мы прежде всего должны это идентифицировать; и это в большинстве случаев происходит потому, что мы можем произвести это идентифицирование в пространстве и времени с помощью наших чувственных восприятий и помочь другим людям произвести эту идентификацию, прибегая как минимум к жестам, но чаще к другим, более сложным, конкретно доступным орудиям. Когда вещь идентифицирована, становится возможным ссылаться на нее, говорить о ней, используя разные языки, т.е. прибегая к разным множествам предикатов.


• Фактически, легко видеть, что когда мы переходим от предикатов обыденного языка к специализированным предикатам некоторой точной науки, не происходит никакого объяснения ни в каком подобающем смысле этого слова.


• Как мы знаем, объяснить – значит дать ответ на вопрос «почему»; и в нашем случае этот вопрос может быть, например, таким: «Почему этот карандаш красный?» (Или даже, если мы хотим выражаться совсем строго: «Почему я испытываю переживание красного цвета, когда смотрю на этот карандаш при белом освещении?»).


• Если мы более внимательно изучим, что фактически случилось с нашим предполагаемым объяснением, мы легко увидим, что нечто, идентифицированное (т.е. выделенное) примитивным и независимым способом, оказалось выразимым, или предицируемым (но не объяснимым!), в другом контексте (с точки зрения современной физики в отличие от точки зрения повседневного опыта) как нечто, отражающее электромагнитные волны определенной длины. Но это сводится просто к смене словаря (что также подразумевает определенный категориальный сдвиг от чувственных к интеллектуальным предикатам), а не к более глубокому видению (если только наш собеседник не редукционист): и все наше предприятие выглядит очень похоже на перевод, а не на объяснение. Мы этим, конечно, не отрицаем, что благодаря таким переводам многие явления, описываемые на обычном языке, могут получить объяснение, после того, как их должным образом «объективировали» в рамках некоторой науки.


• Во-первых, ...полное определение значения языковым контекстом возможно только для понятий, обозначающих чисто «абстрактные объекты», как мы видели, т.е. только в особых случаях. Во-вторых, значение нельзя приравнивать к смыслу, потому что смысл (в отличие от референции) не позволяет нам на самом деле «понять значение» слова, если мы при этом не получаем также какой-то референциальной информации (как показывает наш пример с двумя языками). В-третьих, значение не совпадает также и с референцией, не только потому, что то, что мы фактически понимаем под понятием, далеко превышает то, на что мы можем «указать» в акте референции, но также и потому, что значительная часть этого значения приходит из языкового контекста. Все эти моменты поддерживают наш тезис (...), согласно которому значение охватывает как смысл, так и референцию.


• Можно считать, что каждая наука использует специфический язык, получающий свою референцию из ранее существующего языка. В простейших случаях это обыденный язык, содержащий предикаты, относящиеся у чувственным восприятиям, а также имена орудий, конкретных предметов, операций и т.д. Когда наша «вещь» определяется посредством этого обыденного языка, становится возможным выполнять разного рода «переводы». ...возможность связывать различные дискурсы обеспечивается существованием общей референции, так что мы имеем право сказать, что мы находимся в присутствии разнообразных значений, отсылающих к одному и тому же единственному референту.


• ...значение процесса [пищеварения] может быть выражено либо в терминах физиологических предикатов, либо в терминах химических реакций, либо в терминах термодинамических трансформаций и т.д. (причем разные формы выражения являются частью разных языков). Ни одно такое выражение, или интерпретация, метаболического процесса не может на самом деле объяснить другие, хотя каждое из них релевантно остальным.


• Вещь или референт могут быть представлены как то, что не кодирует никаких свойств, но может экземплифицировать многие свойства. ...никакая единичная, индивидуальная вещь не может быть охарактеризована никаким конечным перечнем свойств, поскольку любому такому перечню могут в принципе удовлетворить и другие вещи.


• ...вещь может рассматриваться с потенциально бесконечного числа точек зрения и, таким образом, считаться обладающей бесконечным числом свойств. Но именно по этой причине было бы произвольным утверждать, что вещь полностью характеризуется любым конкретным множеством свойств (в чем и состоит смысл кодирования).


• С другой стороны, ничто не мешает вещи экземплифицировать небольшое число свойств или даже ровно одно свойство, если ей случается обладать этим свойством среди многих экземплифицируемых ею. Это интересная черта, которая уже отличает референты (или вещи) от абстрактных объектов.


• [будучи абстрактным объектом] ...никакой научный объект (понимаемый как референт) не может экземплифицировать кодируемые им свойства.


• Конкретный объект всегда экземплифицирует разного рода свойства, чье одновременное сосуществование обычно приводит к невозможности точно экземплифицировать их все. ...За исключением (быть может) самых элементарных эмпирических свойств (таких как вторичные качества), все сложные кодируемые свойства экземплифицируются только до известной степени, в силу одновременного присутствия у конкретных объектов других экземплифицируемых свойств. Этим объясняется, почему в науках многие свойства могут экземплифицироваться только в очень утонченной экспериментальной обстановке, в которой исключено соприсутствие «возмущающих» факторов.


• ...в то время, как невозможно иметь референт, однозначно кодирующий свойства некоторого абстрактного объекта, всегда возможно представить абстрактный объект, точно кодирующий некоторые свойства, экземплифицируемые каким-то конкретным референтом. Например, мы можем объяснить поведение какой-то конкретной физической системы, отклоняющееся от того, что предписано абстрактной моделью этой системы, приняв во внимание множество фактически проверяемых возмущений, построив таким образом новую абстрактную модель, «подогнанную» к объяснению поведения данной конкретной системы.


• ...референт характеризуется не только «негативной», но интересной чертой – некодированием свойств, но и «позитивной» чертой экземплификации свойств. Это обстоятельство интересно тем, что оправдывает в конце концов значение ноэмы, смысла, для определения референта... ...смысл необходим для опознания референта, но он не обеспечивает нас референтом. Смысл необходим для оценки того, действительно ли то, что мы нашли или с чем встретились, есть референт, который мы искали, но смысл не порождает такой встречи. Смысл, конечно, подсказывает нам, что надо сделать, чтобы встретиться с референтом, но это делание не является частью смысла.


• ...материальные свойства могут (иногда) быть нематериально экземплифицируемыми и ...нематериальные свойства могут быть экземплифицируемыми. ...Пегас, конечно, кодирует свойство быть (крылатым) конем и, следовательно, материальным телом, но Пегас не экземплифицирует это (материальное) свойство в (материальном) мире повседневного опыта. ... Однако Пегас экземплифицирует в мифологии свойство быть физическим телом. Мы не можем удостоверить это физическое свойство Пегаса никакой материальной процедурой проверки; мы можем удостовериться в нем только операцией нематериального типа, такой, как чтение мифологических историй, в которых описывается Пегас.


• ...как можем мы знать, когда ноэма есть просто ноэма, а когда она соответствует некоторому референту? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны понять, можем ли мы просто сослаться на нее через саморефлексию, или же только в чисто интенциональных состояниях (таких как «думать о», «верить в», «желать»). Если можем, то мы должны сказать, что то, с чем мы имеем дело, есть (по крайней мере в данный момент) просто ноэма. Но если мы можем придумать какие-то не чисто интенсиональные операции, с помощью которых мы проверяем, что эта ноэма экземплифицируется, сами эти операции дают нам основание утверждать, что существует референт, которому данная ноэма «соответствует». Однако это соответствие есть не более чем экземплификация ноэмы референтом. Более того, онтологический статус референта – о котором мы теперь можем даже сказать, что он принадлежит к «внешнему миру» в том смысле, что не является чисто внутренним представлением ума, – строго зависит от критерия референции. Референт может быть не только физическим объектом, но и мифологическим существом, персонажем романа, историческим лицом, математическим объектом, юридическим предписанием, моральным императивом и т.д.


• ...науки исследуют только ограниченное число специфических атрибутов вещей (например, физические атрибуты). Но и здравый смысл не может действовать иначе: явный образ мира вырабатывался, начиная с достаточно большого, но все же ограниченного количества атрибутов, и содержит те концептуализации и теории, которые считаются адекватными для понимания и объяснения мира как характеризуемого этими атрибутами. Более того, и наука, и здравый смысл не ограничиваются производством интеллектуальных конструкций, но стараются обеспечить себе доступ к реальности (и истине) с помощью критериев референциальности. В случае (естественных и точных наук) эти критерии стандартизованы и немногочисленны, но здравый смысл тоже опирается на некоторый общий набор операций и способов делания, позволяющий людям «встречаться» с вещами и ссылаться на них в конкретных случаях.


• ...операциональные критерии референциальности имеют практическую природу, не только в том простейшем смысле, что они представляют собой конкретные способы действия, но также и в смысле принадлежности к практике, т.е. тем, что они определяются потребностями и целями конкретной деятельности человека. Поэтому их адекватность должна оцениваться в соответствии с их способностью удовлетворять этим потребностям и осуществлять эти цели. Коль скоро это ясно, должно быть ясно и то, что явный образ мира когнитивно прав и адекватен поведению человека в его многочисленных видах деятельности в обычной жизни (а также легко впитывает в себя различные составные части научного образа, когда это требуется).