Разновидности научного реализма. Э. Агацци. Истинность теорий и научный реализм. Ч.1

[alevlakam]

Аннотация

В данной статье выдвигается тезис о том, что научный антиреализм стал следствием утраты уверенности в способности науки постичь истину, что исторически произошло в конце XIX века. Вследствие этого, требование истинности было исключено из науки и заменено требованием объективности. У понятия «объективность» есть «слабый» смысл, согласно которому научное знание «независимо от отдельных субъектов» (интерсубъективность). Однако, помимо этого, считается, что каждая наука исследует не реальность в целом, а только её конкретные объекты («сильный» онтологический смысл объективности). Эти конкретные объекты «вырезаются» (clipped out) из «вещей» реальности «здравого смысла» посредством рассмотрения их с определенной точки зрения, при этом фокусируются только на определенных атрибутах реальности. Для определения этих «вырезов» научное сообщество разрабатывает определенные стандартизированные операциональные процедуры, чтобы установить, являются ли определенные утверждения относительно вещей непосредственно истинными или ложными. Таким образом, эти операциональные процедуры являются «критериями референтности» и «критериями истинности» для данной науки и, более того, оказывается, что те же самые критерии используются и для обеспечения объективности в слабом смысле. Это означает восстановление характеристики истинности для применения в научном познании и придание ему реалистической интерпретации как онтологически, так и эпистемологически, по крайней мере, для эмпирически проверяемых утверждений. Однако современная дискуссия о реализми касается ненаблюдаемых сущностей, введенных в научные теории, и стратегия, предложенная в данной статье, заключается в соответствующем «расширении» на научные теории понятия истины, которое непосредственно и прямо определяется для отдельных декларативных утверждений. Из референциальной природы истинности следует, что если у нас есть основания для признания истинности теории, мы должны также признать, на тех же основаниях, существование ее референтов, даже если они являются ненаблюдаемыми сущностями (entities).

1. Введение

Существует довольно обширный перечень характеристик реализма в целом и научного реализма в частности. Для ограниченных целей данной статьи мы суммируем их лишь под двумя рубриками, которые мы назовем «онтологическая» и «эпистемологическая». Первая характеристика имеет исторические корни в разграничении, введенном в философии XVIII века, когда слово «реалистический» был противоположностью слова «идеалистический». В то время термин «идеи» использовался для обозначения содержимого нашего мышления, наших представлений в целом, и обсуждался вопрос о том, существует ли реальность независимо от нашей познавательной деятельности или нет. Реалистическими назывались те доктрины, которые приписывали реальности такое независимое от разума существование, а идеалистическими — те, которые сводили реальность к содержанию нашего познания (парадигматическим примером такой идеалистической позиции является знаменитое высказывание Беркли, esse est percipi, то есть «быть — значит быть воспринимаемым»). Кант, например, квалифицировал себя как «эмпирического реалиста и трансцендентального идеалиста», потому что он утверждал, что чувственные впечатления не производятся нашим разумом, а пассивно воспринимаются нашими органами чувств, тогда как объекты нашего знания конструируются трансцендентальными формами нашего интеллекта (категориями). Мы называем этот смысл реализма онтологическим, поскольку он связан с существованием реальности. В современной литературе реализм в этом первом смысле часто называют «метафизическим реализмом».

Второе значение вопроса реализма, который мы называем «эпистемологическим», вытекает из странного предположения, принятого философией Нового времени в эпистемологии: начиная практически с Декарта, философы исходили из того, что мы познаём свои представления (или идеи), а не реальность, но, признавая, что все же наша цель — познать реальность, они задавались вопросом, можно ли считать, что наши идеи соответствуют реальности. В этом смысле реалистами считаются те мыслители, которые утверждают, что мы можем достичь такого (косвенного) знания о реальности.

До наступления Нового времени философы (за очень немногими исключениями) были реалистами в обоих смыслах: они признавали, что реальность существует независимо от нашего знания, и что мы познаём её такой, какая она есть. Эта позиция, которую мы изложим здесь очень кратко, была сформулирована и разработана в деталях, на которых мы не можем здесь останавливаться, и породила понятие науки в общем смысле, как полного знания, основанного на чувственном опыте и рациональных дедуктивных рассуждениях. Очевидным необходимым условием для науки в этом традиционном смысле (начатом Платоном и Аристотелем и развитом на протяжении всей западной «классической» философии) было то, что это истинное знание, но такое требование не считалось достаточным, поскольку эта истина должна была быть также логически обоснованной. Такое обоснование должно было исходить из определённых первопринципов, очевидность которых для разума обеспечила бы универсальность, необходимость и достоверность научному знанию. Согласно этой точке зрения, философия была высшей наукой (scientia prima, согласно терминологии, введенной Аристотелем) в силу своей универсальности, а для частных наук отправной точкой дедуктивного обоснования должно было служить интеллектуальное интуитивное понимание сущности (essence) исследуемых объектов.

Но как следует понимать истину? В этом случае также следует отметить, что понятие истины на протяжении истории западной философии приобрело широкий спектр значений, которые мы, безусловно, не будем здесь рассматривать. Поскольку нас особенно интересует вопрос научного реализма, мы можем ограничить наше внимание тем, что мы можем назвать «когнитивным» смыслом этого понятия, то есть тем смыслом, который мы обычно принимаем в обыденном языке, когда определяем как истинное (или ложное) данное утверждение, или даже понятие, теорию или доктрину. Оставив на время в стороне довольно сложные уточнения, необходимые для прояснения различных способов, с помощью которых можно говорить об истине для этих различных форм нашего познания, мы можем отметить, что существует центральное ядро, общее для них всех, когда они определяются как истинные, то есть тот факт, что они обладают реальным содержанием, что они достигают реальности. Действительно, уже у Платона, а затем и у Аристотеля мы находим несколько почти эквивалентных определений истины относительно повествовательных предложений, наиболее синтетическое из которых звучит так: «Говорить о том, что есть, что этого нет, или о том, что нет, что это есть, — ложно; говорить о том, что есть, что это есть, или о том, что нет, что этого нет, — истинно». [Аристотель, Метафизика 1011b, 26-29.] Сила этой характеристики истины заключается в её «двунаправленности». Одно направление очевидно: если что-то есть (является реальным) и мы точно описываем это в утверждении, то это утверждение истинно. Но верно и обратное: если утверждение истинно, то то, что оно описывает, реально (поскольку ни одно истинное утверждение не может сказать то, «чего нет»).

2. Естествознание Нового времени

Естествознание, основанное Галилеем в начале XVII века и развитое Ньютоном во второй половине того же столетия, не сильно отличались от классической парадигмы. Однако решающее различие заключалось в методологическом решении отказаться от приводившей к разочарованиям иллюзии постижения сущности «природных субстанций» (т. е. материальных тел) посредством «спекулятивных размышлений» (т. е. интеллектуальной интуиции) и ограничить наше внимание несколькими выбранными акциденциями (т. е. определенными математизируемыми свойствами физических тел). Вместо спекулятивной интеллектуальной интуиции был изобретен новый метод исследования (экспериментальный метод), заключающийся в формулировании гипотезы относительно рассматриваемого явления и проверке с помощью соответствующего искусственного эксперимента следствий этой гипотезы. Этот новый способ построения натурфилософии (как её продолжали называть) оставался реалистическим в обоих классических смыслах: (i) потому что объектом исследования считалась реальность, независимая от исследования ее человеком (новая наука занималась «реальными акциденциями», если использовать буквальное выражение Галилея), и (ii) потому что это исследование рассматривалось как достижение истинного знания в указанной ограниченной области реальности. Следовательно, истиность по-прежнему оставалась фундаментальной характеристикой, приписываемой этой новой форме знания.

Стоит отметить, что работавшие ученые, такие как Галилей и Ньютон, не были затронуты странным «дуалистическим» предположением, согласно которому то, что мы знаем, — это наши идеи, а не реальность, и это оставалось неизменной позицией ученых до конца XIX века. В частности, это реалистическое осмысление естественных наук быстро породило в западной культуре убеждение не только в том, что это подлинная форма знания, но даже парадигму знания как такового (как это прямо указано в предисловии Канта ко второму изданию «Критики чистого разума»). В XIX веке позитивизм утверждал, что наука, преодолевшая иллюзорные претензии теологических и метафизических подходов к реальности, фактически является единственной подлинной формой знания. Однако недостатком позитивизма была недооценка роли разума в построении науки. Галилей, столь убедительно подчеркивавший роль конкретных наблюдений, измерений и экспериментальной проверки гипотез, в полной мере понимал незаменимую роль разума, который должен быть готов даже «применять насилие к чувствам», чтобы раскрыть истинную природу явлений, выдвинув гипотезу, которая в конечном итоге может быть экспериментально подтверждена. И еще один пример: он сформулировал принцип инерции, для которого не существует эмпирических доказательств, но который должен быть принят только посредством убедительного рассуждения. Позитивизм, напротив, был заложником радикального эмпиризма, сводившего науку к тщательному сбору неинтерпретированных данных, которые якобы выражают чувственные восприятия (единственный носитель знания). Теоретические конструкции были сведены к полезным инструментам для организации восприятий в практических целях, но без познавательного смысла. Это, как известно, позиция Эрнста Маха, в которой мы видим явного предшественника научного антиреализма.

3. Современная наука

Абсолютных критериев для «периодизации» исторических событий не существует, и такие более или менее общепринятые критерии варьируются в зависимости от рассматриваемой области, так что периодизации, например, политической истории, истории литературы, истории философии, истории науки, истории изобразительных искусств обычно не пересекаются. В связи с этим мы предлагаем квалифицировать как «современную» ту науку, которая началась в последние десятилетия XIX века и продолжается до настоящего времени. Ее определяющей характеристикой является то, что это наука о ненаблюдаемом, с особым акцентом на физику. Естествознание Нового времени широко использовало идеализации, то есть понятия и утверждения, которые представляли собой абстрактное представление вещей и процессов, наблюдаемых в обыденном опыте и «визуализируемых». При этом была некая спонтанная уверенность в признании «реального существования» таких идеализированных сущностей (entities) при их использовании в теориях. Например, корпускулярная теория света и волновая теория света позволили ученым представлять световой луч как совокупность микроскопических частиц, аналогичных песчинкам, движущихся в пустом пространстве, или, соответственно, как волну, распространяющуюся в неосязаемой среде, аналогичную волнам, которые мы видим, когда маленький камень падает в пруд со спокойной водой. Эта наглядность была неотъемлемой силой таких «механических моделей», которые, кроме того, составляли интуитивную основу для разработки богатого математического аппарата того, что позже стало называться «классической механикой». Именно неспособность этих моделей объяснить второй принцип термодинамики и свойства электромагнитного поля постепенно привела к феноменалистским и антиреалистическим позициям, таким как позиция Маха: ненаблюдаемые сущности могут быть введены в научную теорию как полезные инструменты для организации идей и обеспечения более или менее точных предсказаний, но не соответствуют физически существующим объектам.

Можно отметить, что нечто подобное происходило и в математике: построение неевклидовых геометрий, утверждения которых часто противоречат геометрическим интуициям, но тем не менее находятся на равных с евклидовой геометрией с точки зрения их внутренней непротиворечивости, открывало путь к чисто формалистическому и широко распространенному конвенционалистскому пониманию математики.

В рассматриваемой нами ситуации есть нечто загадочное. Современное естествознание в широком смысле можно охарактеризовать как науку о ненаблюдаемом в нескольких смыслах: поскольку она достигла поразительных успехов в исследовании «микромира», а также в описании почти немыслимо огромных пространственно-временных измерений Вселенной или в проникновении в скрытую структуру живой материи и живых существ. Эти достижения стали возможны благодаря тесной синергии теоретического мышления и технологического развития, которая позволила нам инструментально «наблюдать» множество особенностей, недоступных чисто чувственному наблюдению. Однако следует понимать, что мы можем полагаться на такие «наблюдения» только потому, что принимаем теории, на основе которых были разработаны сложные приборы и интерпретированы (и даже «визуализированы») их результаты. Следовательно, если мы не готовы признать существование элементарных частиц, ДНК или внегалактических небесных тел, мы просто говорим, что современная естественная наука не способна познать природу такой, какая она есть на самом деле, в отличие от того, на что была способна классическая наука. Эта позиция не просто вызывает недоумение, она парадоксальна, поскольку в целом её отстаивают позитивисты, то есть люди, которые приписывают науке привилегию быть лучшей (если не единственной подлинной) формой знания.

Можно задаться вопросом, как могло возникнуть и получить широкое распространение такое странное отношение. Ответ кроется в истории. Уже упомянутые трудности «сведения» объяснения фундаментальных термодинамических и электромагнитных явлений к классической механике были лишь предвестником кризиса, который, в частности, нашел явного предшественника в лице Маха благодаря его радикальному эмпиризму, но буквально взорвался в начале XX века с созданием квантовой механики и теории относительности. С помощью этих теорий было доказано, что ряд законов и принципов классической механики не действуют во вновь открытых областях, и даже фундаментальные понятия, казалось, утратили свой первоначальный смысл. Вся эта хорошо известная ситуация описывалась (и до сих пор описывается) утверждением, что классическая физика оказалась ложной. И именно потому, что она оказалась ложной, несмотря на свою сложную математическую формулировку, огромное количество эмпирических и экспериментальных подтверждений в различных областях и невероятное количество технологических применений, казалось разумным извлечь из этого урок и сказать, что никакая новая научная теория не сможет претендовать на то, чтобы быть окончательно истинной. А поскольку ни одна научная теория не должна считаться истинной, следовательно, сущности, которые она вводит в свой дискурс, не должны считаться реальными. В заключение скажем, что кризис научного реализма был историческим следствием того, что классическую механику стали рассматривать как ложную и, вследствие этого, истинность была исключена из науки. Это не произвольная реконструкция, и она хорошо отражена в том, как Бас ван Фраассен характеризует научный реализм в своей известной работе: реализм — это позиция, согласно которой «наука стремится дать нам в своих теориях буквально правдивую историю о том, каков мир; и принятие научной теории подразумевает веру в ее истинность» [van Fraassen (1980), p. 8.].

Следствием такого осознания является то, что для того, чтобы реабилитировать реалистическую концепцию науки необходимо вернуть науке традиционное право быть истинным дискурсом, разумеется, со всей точностью, необходимой для устранения препятствий, которые привели к тому, что люди стали верить в ложность даже самых лучших теорий классической механики.

Это философское предприятие полезно начать с рассмотрения того, что было предложено в качестве достойной замены истине, чтобы сохранить познавательную ценность науки, а затем — с углубления самого понятия истины.

4. Объективность как замена истины в науке

Самым непосредственным следствием этого всеобщего кризиса стало то, что ученые больше не осмеливались называть «истинными» даже самые обоснованные из своих утверждений и старались избегать использования понятия истины. Но каково же будет основание для признания того или иного утверждения или научной теории, если мы отбросим упоминание о ее истинности?

Первое, что приходит на ум в связи с этой проблемой, — это то, что вся ценность теории или отдельного утверждения должна заключаться в их полезности как инструментов для эффективного ведения исследований, а также для более легкого интеллектуального управления внешним миром и нашим повседневным опытом (такова была, как мы видели точка зрения Маха). Это хорошо известная концепция (одновременно конвенционалистская и инструменталистская), доминировавшая в первые два десятилетия ХХ века и сводившаяся к отрицанию у науки способности и даже намерения фактически давать подлинное знание. Конечно, возможно, что такая точка зрения преобладает в течение короткого периода дискомфорта, но вряд ли она долго сохраняется как подлинное убеждение, в особенности среди ученых, потому что работающего ученого невозможно по-настоящему убедить в том, что, проводя свои исследования, он не получает знания. Поэтому возникает тупик: как восстановить уверенность в познавательных способностях науки, не впадая в трудности, возникающие, когда мы приписываем науке способность достигать истины? Найденный выход — это изобретение своего рода замены понятия истины путем введения идеи объективности. Таким образом, стало возможным сказать: мы согласны с тем, что наука не является «истинным» знанием, но тем не менее, это «объективное» знание. Однако на этом этапе перед нами встает вопрос: «Что такое объективность?»

4.1. Объективность как интерсубъективность

Если обратиться к литературе, созданной как учеными, так и философами науки, можно обнаружить множество неявных характеристик объективности, которые мы постараемся собрать под двумя основными рубриками, обобщающими наиболее важные положения.

Первое понимание объективности таково: объективный означает интерсубъективный. Это значение в первом приближении соответствует разговорному выражению о том, что наука — это «публичный» дискурс. Под этим подразумевается, что это дискурс, открытый для всех, разумеется, при условии, что человек находится в состоянии, позволяющем вступить в этот дискурс. Это дискурс, в котором каждое утверждение подвергается контролю со стороны человека, принадлежащего научному сообществу, а это означает, что он прошел стандартную подготовку, необходимую для понимания и проверки рассматриваемого утверждения. Это дискурс, в котором то, что сказал я, уже не принадлежит мне лично, но и то, что сказал мой коллега, тоже уже не принадлежит ему: это дискурс, в котором мы должны быть согласны. Теперь трудность заключается именно в этом «должны» или, выражаясь точнее, проблема состоит в ответе на вопрос «как мы можем создать интерсубъективность?», поскольку проблема состоит в том, чтобы сделать публичным знание, которое как таковое всегда является частным (человек всегда знает что-либо сам лично).

Трудности, возникающие при поиске решения этой проблемы, легко представить и они широко обсуждаются в литературе. Они сосредоточены главным образом на одном важнейшем моменте: невозможности реализации прямого обмена познавательным опытом на любом уровне. Я не могу «заглянуть» в мысли другого человека, чтобы увидеть, совпадают ли его представления с моими. Я не могу воспринимать чужие восприятия, не могу осознавать его состояние сознания, чувствовать его эмоции и так далее. Учитывая всё это, кажется, что нет никакой основы для того, чтобы можно было «сделать публичным» какое бы то ни было содержание знания, и интерсубъективность предстаёт как иллюзия или мираж.

Однако, против таких радикальных возражений встаёт неоспоримый факт жизни: люди, как и другие животные, способны общаться между собой. Поэтому нам нужно не знать, возможна ли интерсубъективность, а понять, каким образом она возможна. И если упомянутые нами трудности действительно непреодолимы (а они, собственно, таковы), это означает, что это не та цена, которую нужно заплатить, чтобы достичь интерсубъективного согласия.

На самом деле, небольшое размышление показывает, что для достижения интерсубъективного согласия относительно определенного понятия необходимо не установление соответствия в способе понимания этого понятия, а установление соответствия в способе его использования, и это установление, как правило, возможно, тогда как первое не возможно никогда. Мы легко можем подтвердить этот факт, рассмотрев примеры конкретных общеизвестных понятий, а также сложных абстрактных понятий.

4.2. Объективность как отсылка к объектам

Несколько странным кажется тот факт, что мы определили объективность как интерсубъективность, поскольку на самом деле термины «объективный» и «объективность» содержат в своем языковом корне отсылку к объекту в гораздо большей степени, чем к субъекту, в противоположность термину «интерсубъективный». На самом деле нетрудно заметить, что первоначальный смысл понятия объективности, смысл, который мы могли бы назвать сильным, подразумевает отсылку к объекту: объективный — в этом смысле — это характеристика, свойство, суждение, касающееся «того, что присуще объекту». Из этого сильного смысла следует слабый смысл согласно следующему рассуждению: если свойство присуще объекту, оно должно существовать независимо от субъектов, знающих объект, следовательно, все субъекты в принципе должны распознавать его одинаково. Обратное утверждение, очевидно, неверно. Тем не менее, по хорошо известным историческим причинам, кульминацией которых стала философия Канта, философы утратили уверенность в способности человека познавать объект каков он есть «в себе», и, как следствие, был также утрачен всякий конкретный интерес к «сильному» смыслу объективности, и она была заменена объективностью в её «слабом» смысле. Этот смысл — который в основе своей выражает идею «независимости по отношению к (индивидуальному) субъекту» — получил различные формулировки в философии, и его передача словом интерсубъективность является современной версией, особенно в отношении наук.

Вот почему, по мнению многих философов и ученых, нет смысла искать объективность, которая была бы сильнее слабой объективности, понимаемой как интерсубъективность. В частности, любая попытка придать объективности «онтологический» смысл, рассматривая ее как «отсылку к существующим объектам», считался бы выражением устаревшего мышления. Утверждения вроде «в науке мы довольствуемся объективным описанием явлений, не претендуя на познание реальности такой, какая она есть», очень точно выражают это отношение. Тем не менее, помимо утверждений такого типа мы видим и другой (и даже более распространенный) тип утверждений, которые четко подчеркивают, что каждая наука — это «специализированный» дискурс, занимающийся только своими специфическими объектами. И трудно отрицать, что такое выражение содержит идею отсылки к объектам с неявным онтологическим пониманием, которое требует исследования. Является ли это просто разговорным «способом выражения» или здесь содержится нечто более глубокое, что должно быть хорошо понято и выражено явно?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо провести четкое различие между «вещами» обыденного опыта и «объектами» различных наук, хотя и признавая, что между ними существуют точные связи. Хотя было бы неправильно утверждать, что каждая наука занимается конкретной областью «вещей» (поскольку любая «вещь» может стать «объектом» нескольких наук), можно сказать, что каждая наука рассматривает любую вещь «со своей собственной точки зрения», и именно благодаря этой конкретной точке зрения она делает эту вещь одним из своих собственных «объектов». Следовательно, можно сказать, что объектами науки являются «вырезы» (clippings), полученные из вещей путем рассмотрения их с точки зрения этой науки.

Полезно будет прояснить этот момент на примере. Рассмотрим часы, которые я держу в руке и которые, как таковые, можно считать одной из «вещей» обыденного опыта, которые мы находим в окружающем мире. Эта вещь может стать объектом механики, если, например, я задам вопросы о её массе, законах, управляющих движением её внутренних шестеренок; но она также может стать объектом химии, если я задам вопросы о составе сплава, из которого сделан корпус часов, или о степени чистоты рубинов внутри них; она может стать объектом экономики, если я поинтересуюсь её ценой на рынке часов; она может стать историческим объектом, если я задам вопрос, не принадлежали ли эти часы когда-то Наполеону или что-то подобное. Таким образом, видно, что любая вещь может стать объектом любой науки, в зависимости от того, может ли она рассматриваться с точки зрения этой науки.

Здесь мы не можем углубляться в детали, необходимые для уточнения интуитивного понятия «выреза», которое мы использовали выше, но достаточно отметить, что каждая наука реализует свой вырез, используя в своем языке ограниченное число специфических предикатов (смысл которых определяется однозначным и техническим образом), которые она использует для описания вещей. Эти предикаты призваны соответствовать определенным атрибутам (то есть свойствам, отношениям и функциям), которые присутствуют в вещах (хотя и не обязательно все в любой вещи). Так, использование таких предикатов, как масса, длина, длительность и сила, определяет вырез (и, следовательно, объекты) механики; использование таких предикатов, как метаболизм, генерация и т. д., определяет объекты биологии; если же мы используем такие предикаты, как цена, рыночная стоимость, предложение и спрос, мы конструируем объекты экономики.

Необходимо подчеркнуть, что любая наука, которую мы намерены квалифицировать как «эмпирическую», должна опираться на определенные средства для «соприкосновения» с вещами обыденного опыта. Поэтому крайне важно, чтобы по крайней мере часть предикатов, составляющих язык эмпирической науки, носила операциональный характер в том смысле, что они непосредственно связаны с конкретными стандартизированными операциями. Эти операции, с одной стороны, позволяют нам «манипулировать» вещами, а с другой — устанавливать (и устанавливать интерсубъективно очевидным образом), являются ли утверждения, содержащие исключительно эти операциональные предикаты, непосредственно истинными или ложными.

Последнее утверждение влечет за собой два важных следствия. Во-первых, операциональные условия, составляющие основу интерсубъективности, одновременно являются условиями, позволяющими конструировать научные объекты. Таким образом, мы вправе утверждать, что два понятия объективности (понимаемой или как интерсубъективность, или как отсылка к объектам) практически совпадают, хотя и концептуально различны. Во-вторых, мы можем восстановить в правах понятие истины в науках, при условии, что мы осознаём, что эта истина всегда «относительна к конкретным объектам», о которых формулируются утверждения. Кризис старого понятия научной истины зависел от того, что оно воспринималось как абсолютная и полная истина, то есть истина относительно вещей самих по себе. В результате эта истина оказывалась разрушенной, когда открывались новые аспекты реальности (то есть новые «области объектов»), с которыми старые теории не могли справиться. Однако вопрос предстает в совершенно ином свете, если осознать, что любая теория должна быть истинной только относительно своих собственных объектов.