Разновидности научного реализма. А. Масгрейв. Строгий эмпиризм и объяснение в науке. Ч.1

[alevlakam]

Строгий эмпиризм и объяснение в науке

Алан Масгрейв

Аннотация

Вполне разумно полагать, что наилучшее (или единственное) объяснение определённых явлений является истинным. Именно поэтому мы вправе верить как в успешные научные теории, так и в научный реализм, который объясняет, что теории успешны, потому что они истинны. Это отрицают строгие эмпирики, согласно которым выбор теории должен определяться только эмпирическими данными: для них нет разницы между теорией Т и её «сюрреалистическим преобразованием» Т*, т. е. утверждением, что все явления таковы, как если бы Т была истинной. Но существует принципиальное различие: Т объясняет явления, а Т* — нет. Историческими примерами сюрреализма являются инструментализм Беллармина, теологическое объяснение эмпирических закономерностей Беркли и креационистское объяснение Госсе геологических свидетельств эволюции. Современными примерами являются конструктивный эмпиризм ван Фраассена и объяснение Стэнфорда, что Т успешна, потому что она «предсказуемо похожа» на истинную теорию. Более того, успешные предсказания, сделанные на основе ложных теорий, не являются контрпримером к реалистическому объяснению научных успехов, как утверждал Лаудан, поскольку либо они не были новыми, либо их можно объяснить частичной истинностью этих теорий (а не правдоподобием).

1. Объяснения явлений и строгий эмпиризм

Как всем известно, наука стремится объяснить явления — ученые выдвигают теории, чтобы они помогли им понять или объяснить наблюдаемые явления. Поскольку объяснение не является адекватным, если оно не истинно, ученые стремятся к истинным теориям. По крайней мере, так считают научные реалисты. Всем также известно, что наука эмпирична — ученые используют наблюдение и эксперимент, чтобы попытаться выбрать между конкурирующими теориями, которые они предлагают. Менее известно следующее: стремление найти объяснения явлений противоречит строгому или бескомпромиссному (hardline) эмпиризму. Что такое строгий или бескомпромиссный эмпиризм? Это точка зрения, согласно которой только эмпирические данные должны определять выбор теории. Нет ничего, между чем можно было бы выбирать в теориях, чего нельзя было бы выбрать на основе эмпирических данных.

Итак, предположим, у нас есть две теории, которые говорят одно и то же о наблюдаемых явлениях, две теории, эквивалентные в отношении наблюдаемых явлений, две теории, которые «эмпирически эквивалентны». Никакое наблюдение или эксперимент не могут определить, какая из этих двух теорий верна. Наблюдение или эксперимент, конечно, могут показать, что обе они ложны — ведь обе могут предсказывать нечто, что окажется неверным. Но что, если обе теории «эмпирически адекватны», а также эмпирически эквивалентны? Что, если они говорят нам одно и то же о наблюдаемых явлениях, и всё, что они говорят, истинно? Строгие эмпирики скажут не только то, что между ними нет никакой разницы, но и то, что они в равной степени служат цели науки. Ибо, согласно строгому эмпиризму, также известному в наше время как «конструктивный эмпиризм», цель науки — «спасение явлений» (Ван Фраассен, 1980, с. 93). Эмпирически адекватная теория, которая не говорит нам ничего кроме правды о наблюдаемых явлениях, прекрасно подходит для достижения этой цели науки.

Это означает, что нет никакой разницы между любой научной теорией Т и тем, что я называю её сюрреалистическим преобразованием Т*: «Наблюдаемые явления таковы, как если бы Т было истинным». Сюрреалистическое преобразование Т* теории Т по своей сути эмпирически или наблюдательно эквивалентно Т. Они одинаково хорошо «спасают наблюдаемые явления». Таким образом, согласно строгому эмпиризму, между ними нет никакой разницы.

Вы можете подумать, что сюрреалистические преобразования научных теорий — это всего лишь игрушка философов. Это не так. У них есть своя история, и они служили серьёзным целям. Именно древние астрономы обнаружили первый реальный пример эмпирически эквивалентных теорий. Они доказали, что две совершенно разные теории о (видимом) движении Солнца делают совершенно одинаковые предсказания относительно (видимого) положения Солнца. Обе теории одинаково хорошо «спасали явления», но они не могли быть истинными одновременно. Однако астрономические наблюдения не могли сказать древним, какая из этих теорий верна, и трудно представить, что ещё могло бы им подсказать. Возможно, астрономам следовало забыть об истине, возможно, вся задача астрономической теории состоит лишь в том, чтобы спасти явления.

2. Три исторических примера сюрреализма

Эти идеи занимали важное место в научной революции. Коперниканская концепция о том, что Земля вращается вокруг Солнца, а не Солнце вокруг Земли, противоречила некоторым отрывкам из Библии. Проницательные церковные лидеры увидели способ разрешить этот конфликт. Кардинал Беллармине, глава инквизиции, впоследствии ставший святым Робертом Беллармином, послал коперниканцев куда подальше:

Ведь сказать, что предположение о движении Земли и неподвижности Солнца спасает все явления… — это еще ничего страшного. В этом нет ничего опасного, и этого достаточно для математиков. Но желание утверждать, что Солнце действительно неподвижно в центре небес и что Земля очень быстро вращается вокруг Солнца, — это очень опасное дело, не только раздражающее всех богословов и схоластических философов, но и наносящее вред нашей святой вере и искажающее Священное Писание… Доказать, что явления спасаются предположением о том, что Солнце в центре, а Земля на небесах, — это не то же самое, что доказать, что на самом деле Солнце находится в центре, а Земля на небесах. Я верю, что первое доказательство может существовать, но у меня есть очень серьезные сомнения относительно второго; а в случае сомнений нельзя отказываться от Священного Писания в том виде, в котором его истолковали святые отцы. [Письмо Фоскарину, апрель 1615 г.]

Следуя за Беллармином, папа Урбан VIII подкрепил эту точку зрения тем, что сейчас называется «аргументом от непредусмотренной альтернативы» (argument from the unthought-of alternative). На аудиенции с Галилеем он рассуждал следующим образом:

Допустим… что вполне возможно, что всё происходит так, как вы [коперниканцы] утверждаете. Но теперь скажите Нам, вы действительно считаете, что Бог не мог пожелать или знать, как двигать небеса и звёзды каким-либо другим способом? Полагаем, вы ответите «да», потому что Мы не видим, как вы могли бы ответить иначе. Хорошо, тогда, если вы всё ещё хотите сохранить своё утверждение, вам придётся доказать Нам, что, если бы небесные движения происходили иным образом, чем тот, который вы предполагаете, это в какой-то момент привело бы к логическому противоречию, поскольку Бог в Своей безграничной силе может сделать всё, что не влечет за собой противоречия. Готовы ли вы это доказать? Нет? Тогда вам придётся признать Нам, что Бог вполне мог устроить всё совершенно иначе, при этом добившись тех результатов, которые мы видим. И если такая возможность существует, и она может сохранить в своей буквальной истинности изречения Священного Писания, то не нам, смертным, пытаться заставить эти святые слова означать то, что нам отсюда может показаться… Есть ли у вас какие-либо возражения? Мы рады видеть, что вы придерживаетесь Нашего мнения. Действительно, как хороший католик, как вы можете придерживаться какого-либо другого мнения? Говорить на эту тему иначе, чем гипотетически, было бы равносильно ограничению бесконечной силы и мудрости Бога рамками ваших личных представлений. Вы не можете сказать, что это единственный способ, которым Бог мог это осуществить, потому что может быть много, и, возможно, бесконечное множество способов, которые Он мог придумать и которые недоступны нашему ограниченному разуму. Мы надеемся, что теперь вы понимаете, что Мы имели в виду, когда говорили вам оставить богословие в покое. [Г. Сантильяна, «Преступление Галилея», с. 166]

Обратите внимание, как папа поднял ставки. Галилею было недостаточно показать, что теория Коперника спасает явления, о которых идет речь. Галилею нужно было показать, что их нельзя спасти никаким другим способом, показать, что всемогущий Бог не мог бы сделать так, чтобы только казалось, будто Земля движется, и показать, что Земля обязательно должна двигаться. Это была сложная задача. Галилей попытался ответить на неё, предложив свою знаменитую ошибочную теорию приливов, описывая их как «физические эффекты, причины которых, возможно, нельзя объяснить никаким другим способом», кроме как предположив, что Земля движется. Но в конце своего «Диалога о двух главнейших системах мира» он сдаётся. Симплицио, над которым в «Диалоге» Галилея до сих пор лишь насмехались как над представителем Аристотеля, повторяет аргумент папы о том, что Бог мог бы вызвать приливы в океанах каким-то другим способом и что «было бы чрезмерной смелостью с чьей-либо стороны ограничивать и сводить Божественную силу и мудрость к какой-либо своей собственной прихоти». Представитель Галилея, Сальвиати, поставлен в тупик тем, что он называет этим «восхитительным и ангельским учением», и «Диалог» заканчивается. Говорят, что папа был разгневан тем, что Галилей вложил его аргумент в уста идиота Симплицио. Возможно. Предыдущие замечания Галилея тоже должны были его разозлить:

Конечно, Бог мог бы заставить птиц летать с костями из чистого золота, венами, полными ртути, плотью тяжелее свинца и невероятно малыми крыльями. Но Он этого не сделал, что должно о чём-то говорить. Только чтобы скрыть своё невежество, вы на каждом шагу прибегаете к чуду, полагаясь на Господа.

В наши дни светские философы науки превращают аргумент Урбана VIII в аргумент от непредусмотренной альтернативы: мы не можем вывести истинность какой-либо теории из того факта, что это единственная эмпирически адекватная теория, которой мы располагаем, потому что может существовать альтернативная теория, о которой мы не подумали.

В качестве второго примера сюрреализма с апологетической целью перенесёмся в середину XIX века. К тому времени геологи накопили множество свидетельств древнейшего происхождения Земли, а окаменелости вымерших существ в горных породах подпитывали эволюционные спекуляции. Филип Госсе был известным натуралистом и исследователем, автором 40 книг, Дэвидом Аттенборо своего времени. Он специализировался на морской биологии и изобрёл аквариум, без которого не обходилась ни одна викторианская гостиная. Он был также библейским фундаменталистом, считавшим, что Земля и все существа на ней были созданы особым образом примерно в 4004 году до нашей эры. Он годами мучился из-за столкновения науки и своей религии. Затем он нашёл блестящее решение. В 1857 году, за два года до выхода «Происхождения видов» Дарвина, он опубликовал «Омфалос — Развязывая геологический узел». «Омфалос» в переводе с греческого означает «пупок». Книга Госсе «Омфалос» начинается с учёной дискуссии по вопросу о наличии пупков у Адама и Евы. Подумайте сами — это хороший вопрос для креациониста! Госсе трезво заключает, что пупки у них, вероятно, были. Другими словами, он трезво заключает, что Бог создал их так, как если бы они родились от женщины и не были первыми людьми. (Художники эпохи Возрождения не были так в этом уверены: на их картинах Адама и Евы часто листва была со вкусом расположена так, чтобы скрыть не только их интимные части тела, но и наличие или отсутствие пупков!) То же самое, утверждал Госсе, происходит и с годичными кольцами в деревьях и окаменелостями в горных породах. Бог создал их в 4004 году до нашей эры так, как если бы учения биологии и геологии были истинны.

Сын Госсе, Эдмунд, в своей блестящей книге «Отец и сын» описывает произошедшее:

Никогда еще книга не была брошена в воду с таким большим предвкушением успеха… Мой отец жил в лихорадочном ожидании, ожидая грандиозного результата. Он думал, что этот его «Омфалос» должен был бросить геологию в объятия Священного Писания и заставить льва есть траву вместе с ягненком… Он предлагал ее с восторженным жестом как атеистам, так и христианам… Но, увы! и атеисты, и христиане смотрели на нее, смеялись и выбрасывали. [Отец и сын, 1907, с. 105.]

Но почему же геологи смеялись над гипотезой Госсе? У них ведь не было ни единого геологического доказательства против неё. Утверждение «Бог создал Землю в 4004 году до нашей эры, как если бы геология была верна» с точки зрения доказательств или эмпирических данных эквивалентно утверждениям геологии. Геологи, которые смеялись, вряд ли были строгими эмпириками, для которых выбор теории определяется только эмпирическими данными. (Кстати, когда дело доходит до серьезных вопросов, современные креационисты тоже идут по пути Госсе и утверждают, что Бог создал горные породы несколько тысяч лет назад такими, как если бы теории радиоуглеродного датирования были верны.)

В качестве третьего, и самого радикального примера, я обращусь к более раннему времени, к великому философу XVIII века. Джордж Беркли, англиканский епископ Клойна, был бичом «материализма, скептицизма и атеизма». Он был более радикальным мыслителем, чем Беллармин или Госсе. Он не просто оспаривал истинность какой-либо конкретной научной теории. Он считал, что вся наука ложна. Еще более радикальным является то, что наше здравое убеждение в существовании внешних, или физических или материальных объектов он также считал ложным. Здравый смысл постулирует внешние объекты для объяснения нашего опыта. Я вижу дерево, закрываю глаза, и когда открываю их, снова вижу дерево. Почему? Потому что где-то вне меня есть дерево, существующее независимо от меня, которое каким-то образом вызывает мои переживания, связанные с ним. Беркли утверждает, что это неверно. По мнению Беркли, мир состоит исключительно из разумов, или духов или душ. Есть конечные духи — это мы с вами — и есть Бесконечный Дух, Бог. Нет ни деревьев, ни камней, ни рек, нет никаких внешних материальных объектов вообще. Конечно, у нас есть опыт, связанный с деревьями. Но наш опыт, связанный с деревьями, не вызван деревьями. Нет, наш опыт, связанный с деревьями, заложен Богом непосредственно в нашем сознании, как и весь наш перцептивный опыт. Просто Бог закладывает этот опыт в наше сознание так, как если бы наши убеждения здравого смысла о независимо существующих деревьях и тому подобном были истинными.

Аналогично и с наукой. Наука вся ложна. (Точнее, физические науки — физика, химия, геология, биология и так далее — все ложны. У нас есть разум, поэтому некоторые психологические явления могут быть буквально истинными.) Но научная теория не обязательно должна быть истинной, чтобы быть хорошей. Хорошая научная теория — это та, которая делает правильные предсказания, или «спасает явления», или является эмпирически адекватной. Но хорошая теория не является истинной. Просто Бог вбрасывает (плюхает, plonks) опыт непосредственно в наш разум таким, как если бы он был истинным. Строгие эмпирики не могут отвергнуть эту доктрину, поскольку не существует ни опытных данных, ни доказательств против нее. Она эмпирически эквивалентна здравому смыслу и науке.

Итак, Беллармин утверждал, что Бог создал астрономические явления, как если бы теория Коперника была верна, Госсе говорил, что Бог создал геологические явления, как если бы геология была верна, а Беркли пошел еще дальше и заявил, что Бог создал все явления, как если бы здравый смысл и наука были верны. Нет никаких сомнений в том, что Бог мог сделать все это — в конце концов, Он(а) может все, не так ли? И, повторюсь, нет способа опровергнуть эти взгляды, ссылаясь на опыт или эксперимент.

Не случайно, что во всех трех случаях в дело вступает Бог. Антиреалистическая, сюрреалистическая или инструменталистская философия науки была изобретена Беллармином, Беркли, Госсе и Дюгемом для разрешения конфликтов между наукой и религией. Но религиозный аспект не является существенным. Вместо того чтобы говорить, что Бог создает явления так, как если бы какая-либо научная теория была истинной, мы можем просто сказать, что явления просто существуют так, как если бы эта теория была истинной. Это светский сюрреализм. Итак, предположим, у нас есть некая эмпирически успешная научная теория Т. Мы создаем ее теологическую сюрреалистическую версию, говоря: «Бог создал явления так, как если бы Т была истинной» (назовем это ТБ). Мы также создаем ее светскую сюрреалистическую версию, говоря: «Явления существуют так, как если бы Т была истинной» (назовем это Т*). Эти три теории, Т, ТБ и Т*, эмпирически или наблюдательно эквивалентны. Никакое наблюдение или эксперимент не могут определить, какая из них верна. С точки зрения строгого эмпиризма, они одинаково хороши.

3. Конструктивный эмпиризм и другие современные сюрреализмы

Светский сюрреализм — это то же самое, что и конструктивный эмпиризм Баса ван Фраассена. Лозунг ван Фраассена: «Главное в научной игре — спасение явлений». Теория спасает свои явления, если её предсказания относительно наблюдаемых состояний дел верны, если она эмпирически адекватна. Строгие или конструктивные эмпирики никогда не должны утверждать, что теория истинна, они могут только утверждать, что она эмпирически адекватна. Но сказать, что теория эмпирически адекватна, значит просто сказать, что явления таковы, как если бы она была истинной. Ещё одна версия светского сюрреализма присутствует в неудачной попытке Кайла Стэнфорда дать антиреалистическое объяснение успеха науки. Стэнфорд говорит, что нам не нужно ссылаться на истинность теории, чтобы объяснить её успех; мы можем просто сказать, что она делает те же предсказания, что и (какая-либо?) истинная теория. Но утверждать, что теория Т делает те же предсказания, что и истинная теория, — это всего лишь витиеватый способ сказать, что наблюдаемые явления происходят так, как если бы сама теория Т была истинной.

Заповеди научного метода, преподаваемые в воскресных школах, помогают объяснить популярность сюрреализма. Говорят, что в науке важна предсказательная способность. Что ж, T, ТБ и T* обладают абсолютно одинаковой предсказательной способностью. Говорят, что в науке важно, чтобы её теории можно было опровергнуть с помощью наблюдений и экспериментов. Что ж, T, ТБ и T* одинаково опровергаются как с помощью наблюдений, так и с помощью экспериментов. Вульгарные американские прагматисты говорят, что «ценность» любой теории определяется тем, что она говорит нам об опыте. Что ж, T, ТБ и T* обладают абсолютно одинаковой «ценностью». Невинные жертвы теории верифицируемости значения (verifiability theory of meaning) утверждают, что теории, верифицируемые одним и тем же опытом, на самом деле являются одной и той же теорией, выраженной разными словами. Что ж, с этой точки зрения, T, ТБ и T* на самом деле являются одной и той же теорией, выраженной разными словами.

Я думаю, что всё это неверно. Сюрреализм — это не то же самое, что реализм. Теории Т, ТБ и Т* — это не одна и та же теория, и они не одинаково хороши. Разница между ними заключается не в предсказании или спасании явлений, а в их объяснении. Мы можем предположить, что теория Т, с которой мы начали, объясняет свои явления, показывает, как они возникают, говорит о причинах их возникновения. Но Т*, светская сюрреалистическая трансформация Т, не объясняет свои явления. Я могу объяснить, почему улицы мокрые, сказав, что идёт дождь. Но я не объясняю, почему улицы мокрые, говоря, что они такие, как будто идёт дождь. Древние объясняли (видимые) суточные движения неподвижных звёзд тем, что все они неподвижны на невидимой небесной сфере, которая вращается один раз в сутки вокруг своей оси вокруг Земли, расположенной в её центре. Но вы не объясняете движение звёзд, говоря, что они движутся так, как если бы все они были неподвижны на невидимой сфере. Таким образом, если нас интересует объяснение явлений, а не просто их «спасение», мы должны предпочитать объяснительную теорию Т, какой бы она ни была, её необъяснительной сюрреалистической трансформации Т*. Реалисты, ценящие объяснение, предпочтут Т теории Т*. Отсюда следует, что, по крайней мере для реалистов, существуют объяснительные достоинства, которые не являются доказательными. Отсюда следует, что реалисты не являются строгими эмпириками и не считают, что только эмпирические данные должны определять выбор теории.

Здесь, как ясно из моего последнего примера, возникает терминологический вопрос. Действительно ли древние объясняли движение звёзд, учитывая, что их теория ложна и что постулируемая ими небесная сфера не существует? Имеет ли смысл говорить о ложном объяснении? В том виде, в котором я использую эти слова, это имеет смысл. Это, конечно, не означает, что объяснение не имеет ничего общего с истиной. Это лишь означает, что истина является условием адекватности объяснения, а не его определяющим условием. Имеет смысл говорить о «ложном объяснении», но не имеет смысла говорить о «ложном, но адекватном объяснении». Ничто не зависит от этого моего терминологического предпочтения. Если вы считаете, что слова «ложное объяснение» не имеют смысла, тогда говорите вместо этого о «ложном предполагаемом объяснении». Моя философская точка зрения остаётся в силе, но должна быть выражена иначе. Теперь я должен сказать, что мы должны предпочитать предполагаемую объяснительную теорию Т, какой бы она ни была, её необъяснительной сюрреалистической трансформации Т*.

А что насчёт теологического сюрреализма? Он, в некотором смысле, объясняет явления, утверждая, что Бог их создаёт или является их причиной. Лучше такое сверхъестественное объяснение, чем полное его отсутствие. Многие читатели Беркли считали Бога слабым звеном в его системе и исключили Его из неё. В результате появился феноменализм, светская сюрреалистическая метафизика, в которой есть разум и его переживания, но нет объяснения, почему эти переживания именно такие, какие они есть. Если бы мне пришлось выбирать между феноменализмом (светским сюрреализмом) и Беркли (теологическим сюрреализмом), я бы предпочёл последний с объяснительной точки зрения. Но нам не нужно выбирать между сюрреализмами. Есть третья альтернатива — реализм, основанный как на здравом смысле, так и на науке. Лучше ли реализм, чем теологический сюрреализм, с объяснительной точки зрения? Лучше ли естественные объяснения, чем универсальное сверхъестественное? И если да, то почему?

На этот вопрос нелегко ответить. Строгие эмпирики часто ссылаются на простоту как на достоинство, а также на эмпирическую адекватность. Лозунгом Дюгема было то, что наука стремится описать явления самым простым способом. Но простота мало чем помогает реалистам. Для начала, что же такое простота? Оккам говорил, что она требует от нас не умножать сущности без необходимости. Но нет ничего проще, чем теологический сюрреализм: постулируется только одна сущность как причина всех наблюдаемых явлений. Бритва Оккама, похоже, отдает предпочтение теологическому сюрреализму перед реализмом. Кроме того, реалисты ищут истину, а какое отношение простота имеет к истине? Даже если натуралистические объяснения в каком-то смысле проще, чем сверхъестественные, что это говорит нам об их истинности? Откуда реалисты знают, что природа проста?

Возможно, разница заключается не столько в количестве постулируемых нами сущностей, сколько в нашей способности понимать, как эти сущности работают. Это кажется более многообещающим. Ведь все признают, что мы, бедные люди, не можем постичь, как действует божественная причинность. «Бог сказал: „Да будет свет“, и стал свет». Вот здорово! Спасибо! Бог вкладывает в наш разум восприятия деревьев, как если бы это были настоящие деревья. Как Он(а) это делает? Мы понятия не имеем и не должны иметь. Мы просто должны утешать себя мыслью, что Он(а) может всё.

Проблема такого ответа в том, что некоторые натуралистические объяснения нам также трудно понять. Как работают небесные сферы и из чего они состоят? Как работает гравитация или магнетизм? Как свет может вести себя одновременно как частица и как волна? Понимает ли кто-нибудь квантовую механику, лучшую из всех когда-либо существовавших предсказывающих теорий? С давних времён строгих эмпириков раздражало это требование «понимания» и они утверждали, что сохранение явлений — это всё, что действительно имеет значение. Дюгем, как известно, высмеивал лорда Кельвина, который искал механические модели действия электромагнетизма: «Мы думали, что входим в спокойное и упорядоченное жилище разума, но оказались на фабрике» [Дюгем 1954, стр. 70–72]. Сегодня те, кто отчаивается понять квантовую механику, выбирают сюрреализм — это то, что называется «копенгагенской интерпретацией квантовой механики». Но это замыкает круг. Если непостижимость электромагнетизма или квантовой механики не имеет значения, то и непостижимость божественной причинности тоже не имеет значения. В самом деле, уж лучше одна большая тайна, чем множество маленьких.

Но так ли это на самом деле? Размышление над мелкими загадками, которые порождают натуралистические объяснения, иногда приводило ко всё лучшим и лучшим объяснениям — даже если слово «лучшие» здесь понимать в терминах строгого эмпиризма. Похоже, учёные узнали больше о том, как работают естественные причины, но, возможно, так и не поняли их полностью. Невозможно узнать больше о том, как работает божественная причинность — это за пределами нашего понимания. Такой эмпирический прогресс, какой существует в теологическом сюрреализме, полностью паразитирует на прогрессе науки. Госсе говорил, что Бог исправляет вещи так, как если бы геологические теории его времени были верны. Но Госсе не возражал бы, если бы геологи опровергли эти теории и заменили их лучшими. Он просто включил бы улучшенную геологию в новую версию своего сюрреализма. И ни первоначальная теория, ни её изменённая версия ничего не говорят нам о том, как работает божественная причинность.

Как объяснить тот факт, что наука добилась эмпирических успехов, что ученые улучшили свои натуралистические объяснения явлений? (Обратите внимание, что мы стремимся объяснить здесь не факт о мире, а факт о нашем интеллектуальном взаимодействии с миром.) Предположим, у нас есть теория, которая полностью успешна, которая спасает все свои явления, которая эмпирически адекватна. Как это получается? Очевидное реалистическое объяснение заключается в том, что теория верна. Светский сюрреалист не имеет объяснения или имеет лишь замкнутый круг: утверждение, что явления происходят так, как если бы теория была верна, означает лишь утверждение, что теория эмпирически адекватна. Теологический сюрреалист избегает замкнутого круга, постулируя чудесное божественное вмешательство и утверждая, что Бог исправляет ситуацию, так что явления происходят так, как если бы теория была верна. Что приводит меня к аргументу в пользу реализма, называемому аргументом «не бывает чудес». Лозунг Хилари Патнэма гласил: «Реализм — единственная философия, которая не делает успех науки чудом».

4. Выведение наилучшего объяснения

Аргумент «не бывает чудес» — это частный случай выведения наилучшего объяснения, далее сокращенно ВНО. ВНО — это модель аргументации, широко применяемая как в повседневной жизни, так и в науке. Аргумент «не бывает чудес» — это ее частный случай, случай метауровня. Здесь мы стремимся объяснить не какой-либо факт о мире, а факт о нашем интеллектуальном взаимодействии с миром. Аргумент «не бывает чудес» утверждает, что наилучшее объяснение эмпирического успеха теории заключается в том, что она истинна.

Прежде чем перейти непосредственно к этому, давайте разберемся, как вообще работает ВНО и что оно показывает? Философы предполагают, что ВНО и его интеллектуальный предшественник, абдукция Пирса, — это недедуктивные, индуктивные или «абдуктивные» аргументы, которые должны показывать, что некоторая теория истинна. Я думаю, что философы ошибаются в обоих случаях.

Предполагается, что пирсовская абдукция происходит следующим образом:

• Наблюдается удивительный факт С.

• Но если бы А было истинным, то наличие С было бы само собой разумеющимся.

• Следовательно, … А истинно.

[C. S. Peirce, Collected Papers, 1931–1958, Vol. 5, p. 189.]

Это выведение дедуктивно неверно. Мы можем проверить это, если рассмотрим его как дедуктивную энтимему [сокращённое умозаключение, в котором в явной форме не выражен посыл или заключение, однако пропущенный элемент подразумевается] и добавим недостающую посылку: «Любое объяснение удивительного факта истинно». Но эта недостающая посылка, очевидно, ложна. Не следует также утешаться ослаблением недостающей посылки (и заключения) заменой слова «истинный» на «вероятно истинный» или на «приблизительно истинный» — хотя философы организовали целое кустарное производство, занимающееся обоими этими проектами. Есть удивительный факт: морские окаменелости находят на вершинах гор. Одно из объяснений этому — прилетели марсиане и оставили их там, чтобы нас удивить. Но это объяснение не истинно, не вероятно истинно и не приблизительно истинно. Философы также не должны утешаться утверждением, что, хотя аргумент дедуктивно неверен, он имеет некоторую ценность в какой-либо особой индуктивной или абдуктивной логике.

ВНО создано в попытке усовершенствовать абдукцию, требуя, чтобы объяснение было наилучшим из имеющихся у нас объяснений. Это выглядит так:

• F — это факт.

• Гипотеза H объясняет F.

• Ни одна из существующих конкурирующих гипотез не объясняет F так же хорошо, как H.

• Следовательно, H верна.

[Lycan 1985, p. 138]

Это лучше, чем абдукция, но не намного. Кроме того, это выведение тоже дедуктивно неверно. Мы можем проверить это, если опять рассмотрим его как дедуктивную энтимему и добавим недостающую посылку: «Наилучшее из имеющихся объяснений (удивительного) факта истинно». Но эта недостающая посылка также очевидно ложна. И, опять же, попытка использовать здесь вероятную истину, приблизительную истину или какую-либо сложную объяснительную логику не поможет делу.

Существует способ спасти и абдукцию, и ВНО. Пирс дал ключ к этому. Сначала схема абдукции у Пирса была не совсем такой, какую мы рассматривали до сих пор. Первоначальная схема Пирса выглядела так:

• Наблюдается удивительный факт С.

• Но если бы А было истинным, то наличие С было бы само собой разумеющимся.

• Следовательно, есть основания подозревать, что А истинно.

[C. S. Peirce, Collected Papers, 1931–1958, Vol. 5, p. 189.]

Это неверно, но для исправления нам нужна недостающая предпосылка: «Есть основания подозревать, что любое объяснение удивительного факта истинно». Эта недостающая предпосылка, как я полагаю, истинна. Ведь, в конце концов, эпистемический модификатор «Есть основания подозревать, что…» значительно ослабляет утверждения. В частности, утверждение «Есть основания подозревать, что А истинно» может быть истинным, даже если А ложно. Если недостающая предпосылка истинна, то примеры абдуктивной схемы могут быть дедуктивно обоснованными. Мы не обменяли очевидную недействительность на столь же очевидную необоснованность. ВНО можно спасти аналогичным образом. Я даже предлагаю более сильный эпистемический модификатор, чем «Есть основания подозревать, что…», а именно «Есть основания полагать (предварительно), что…» или «Разумно полагать (предварительно), что…». В результате, с добавлением четко сформулированной недостающей предпосылки, получается следующее:

• Разумно полагать, что наилучшее из имеющихся объяснений любого факта является истинным.

• F — это факт.

• Гипотеза H объясняет F.

• Ни одна из доступных конкурирующих гипотез не объясняет F так же хорошо, как H.

• Следовательно, разумно полагать, что H истинна.

Эта схема верна, и примеры её применения вполне могут быть обоснованными. Подобные выводы используются в повседневных делах, в детективных рассказах и в науке.

Конечно, чтобы доказать обоснованность любого подобного вывода, «экспланационист» (explanationist) должен объяснить, когда гипотеза объясняет факт, и когда одна гипотеза объясняет факт лучше, чем другая. Если одна гипотеза дает только круговое объяснение, а другая — нет, то последняя лучше первой. Если одна гипотеза была проверена и опровергнута, а другая — нет, то последняя лучше первой. Это спорные вопросы, но не самые спорные. Самый спорный вопрос касается главной посылки. Большинство философов считают, что эта схема несостоятельна, потому что эта главная посылка ложна, независимо от того, как понимать объяснение и то, что одно объяснение лучше другого. Поэтому позвольте мне предположить, что экспланационист может выполнить только что упомянутые требования, и сосредоточиться на этом главном возражении.

Нам возражают, что наилучшее из имеющихся объяснений может быть ложным. Совершенно верно — и что с того? Само собой разумеется, что любое объяснение может быть ложным в том смысле, что оно не обязательно истинно. Абсурдно предполагать, что единственное, во что мы можем разумно верить, — это необходимые истины.

Но что, если наилучшее объяснение факта не только может быть ложным, но и на самом деле является ложным? Может ли быть разумным верить в ложь? Конечно, может. Ван Фраассен приводит простой пример:

Я слышу, что кто-то скребется в стенке, топот маленьких ножек в полночь, и наутро мой сыр исчезает — и я делаю вывод, что у меня завелась мышь. Не просто то, что эти явные признаки присутствия мыши будут продолжаться, не просто то, что все наблюдаемые явления будут выглядеть так, как будто это мышь, а именно вывод, что это на самом деле мышь.

Объяснение с мышью может оказаться ложным, мышь может и не быть причиной звука в стене, топота маленьких ножек и исчезновения сыра. Тем не менее, нам разумно в него верить, учитывая, что это лучшее объяснение этих явлений, которое у нас есть. Конечно, если мы действительно выясним, что объяснение с мышью ложно, то нам больше не будет разумно в него верить. Но тогда мы обнаружим, что то, во что мы верили, было неправильным, а не то, что было неправильно или неразумно в это верить.

Но это, как нам возражают далее, означает, что наилучшее из доступных объяснений не доказывает истинность гипотезы. Совершенно верно — и опять же, и что с того? Принцип экспланационизма — «Разумно полагать, что наилучшее из доступных объяснений любого факта истинно» — означает, что разумно верить во что-то или полагать истинным что-то, истинность чего не была доказана. Философы, которые считают, что разумно верить только в то, что было доказано, отвергают принцип экспланационизма. Такие философы принимают то, что я назвал «принципом джастификационизма» (justificationist principle), согласно которому обоснованием веры во что-либо должно быть обоснование того, во что верят.

Экспланационизм, или принцип экспланационизма, противостоит джастификационизму, или принципу джастификационизма. На мой взгляд, отказ от джастификационизма лежит в основе критического рационализма Карла Поппера. А экспланационизм, как я его понимаю, является неотъемлемой частью критического рационализма. Но большинство философов видят вещи иначе, принимают джастификационизм и придерживаются обычных формулировок ВНО, где вывод состоит в том, что наилучшее объяснение истинно (или, вероятно, истинно, или приблизительно истинно). Критики справедливо возражают, что такие выводы не следуют из посылок. Их можно заставить следовать, но только добавив к посылкам абсурдный метафизический принцип, например: «Наилучшее доступное объяснение любого факта истинно (или, вероятно, истинно, или приблизительно истинно)». Большинство философов, вместо того чтобы явно формулировать эти абсурдные метафизические принципы, отвечают, что абдукция или ВНО имеет какие-то особые достоинства в какой-то особой абдуктивной или недедуктивной логике. Критические рационалисты отвергают джастификационизм и не нуждаются в недедуктивном рассуждении. Для них ВНО представляет собой вполне допустимую дедуктивную форму рассуждения, в основе которой лежит неджастификационистский эпистемологический принцип. Таким образом, критический рационализм и экспланационизм идут рука об руку.

Но разве экспланационизм и реализм не идут рука об руку? Почему конструктивные эмпиристы не могут также принять гипотезу об интеллектуальной обоснованности объяснения и дать ей собственное толкование? Когда мы рассматриваем гипотезу ван Фраассена о мыши, истинность и эмпирическая адекватность совпадают, поскольку мышь — наблюдаемый объект. Но когда речь идет о гипотезах о ненаблюдаемых вещах, истинность и эмпирическая адекватность расходятся. Почему конструктивный эмпирист не может также принять гипотезу об интеллектуальной обоснованности объяснения, но только как разрешение на принятие наилучшего доступного объяснения как эмпирически адекватного, а не как истинного? Как выразился Говард Санки: «Вопрос в том, почему разумно принимать наилучшее объяснение как истинное. Разве не может быть столь же разумно принимать наилучшее объяснение как эмпирически адекватное…?» (2006, с. 118).

Мой ответ на этот вопрос — НЕТ. Предположим, что гипотеза H — наилучшее из всех объяснений некоторых явлений, которые у нас есть. Вспомним схему истинности: H истинна тогда и только тогда, когда H имеет место. При наличии схемы истинности верить в H и верить в истинность H — одно и то же. При наличии схемы истинности принять H и принять истинность H — одно и то же. Так что же значит принять H как эмпирически адекватное объяснение? Это не значит принять H, потому что это то же самое, что принять истинность H. Скорее, это значит принять метаутверждение о H, а именно метаутверждение «H эмпирически адекватна» или, что эквивалентно, «Наблюдаемые явления таковы, как если бы H была истинна». Назовем это метаутверждение H*. Теперь, и это очень важно, H* вообще не является объяснением явлений. Гипотеза о том, что идет дождь, объясняет, почему улицы мокрые, — но утверждение «Явления таковы, как если бы шел дождь» — нет. Следовательно, H* — не лучшее объяснение, а H — лучшее, по крайней мере так мы предполагали. (На самом деле, здесь достаточно предположить, что H является лучшим объяснением, чем H*.) Таким образом, при условии ВНО, утверждение H* не следует считать истинным. То есть, при условии ВНО, гипотезу H не следует считать эмпирически адекватной.

Интересно, какую часть этого аргумента отвергнут те, кто верит в существование конструктивно-эмпиристической версии ВНО. Не само ВНО — по крайней мере, они делают вид, что принимают его. Не схему истинности. Не её следствие, состоящее в том, что принятие H и принятие того, что H истинна — это одно и то же. Не эквивалентность утверждений «H эмпирически адекватна» и «Наблюдаемые явления таковы, как если бы H была истинна». Не утверждение, что H является лучшим объяснением явлений, чем утверждение «Явления таковы, как если бы H была истинной». Всё это показывает, что реализм и объяснение идут рука об руку. Если вы попытаетесь переформулировать ВНО с точки зрения эмпирической адекватности, а не истины, вы получите нечто непоследовательное. Вы начинаете с мысли, что разумно принять лучшее объяснение как эмпирически адекватное. А в итоге принимаете нечто, что вообще не является объяснением.

Это не опровергает конструктивный эмпиризм. Это лишь доказывает несостоятельность идеи о том, что конструктивные эмпирики могут использовать объяснение и ВНО так же, как и реалисты. Не случайно с давних пор убежденные антиреалисты пренебрежительно относились к идее о том, что наука объясняет вещи. Ван Фраассен должен присоединиться к Дюгему и в этом, как он уже сделал в большинстве других вопросов.