![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
alevlakam5. Аргумент «не бывает чудес»
Вот и всё, что касается объяснения — и ВНО в науке. Те же соображения применимы и к ВНО в метанауке, к так называемому аргументу «не бывает чудес» в пользу научного реализма. Здесь нужно объяснять не факт, относящийся к миру, как, например, звуки в стене или исчезновение сыра. Объяснять нужно факт, относящийся к науке, а именно тот факт, что наука успешна. Речь идёт как об успехе в предсказании, т. е. о способности теории давать истинные предсказания относительно наблюдаемого, так и о технологическом успехе, который часто зависит от этого. Ключевое утверждение заключается в том, что наилучшее объяснение успеха теории в предсказании состоит в том, что она истинна. Исходя из этого утверждения, ВНО допускает разумную убежденность в истинности этой теории.
Только постоянно повторяющийся эмпирический успех может быть объяснен с точки зрения истинности. Частичный успех опровергнутой теории так объяснить нельзя. (Это важный момент, к которому я ещё вернусь.) Таким образом, объясняемое (explanandum) имеет форму «Все предсказания Т относительно наблюдаемых явлений истинны», или (используя терминологию ван Фраассена) «Т эмпирически адекватна», или (используя сюрреалистическую терминологию, следуя Леплину 1993) «Наблюдаемые явления таковы, как если бы Т была истинна». Реалистическая мысль заключается в том, что истинность Т является наилучшим объяснением того, почему все наблюдаемые явления таковы, как если бы она была истинна.
6. Является ли какая-либо теория эмпирически адекватной?
Можем ли мы с уверенностью утверждать, что какая-либо теория эмпирически адекватна? Принять теорию как эмпирически адекватную и попытаться объяснить, почему она такова, — значит сделать обобщение, выходящее за пределы имеющихся данных, совершить «индуктивный скачок» (inductive leap). Но и с объяснениями в самой науке дело обстоит точно так же. Научные объяснения (explananda), как правило, носят общий характер. Ученые обычно стремятся объяснить именно общие утверждения, а не утверждения о конкретных фактах. Например, они пытаются объяснить, почему (все) палки выглядят изогнутыми, когда они наполовину погружены в воду, а не почему моя трость выглядела изогнутой в прошлый четверг, когда я окунул ее в воду реки Уотер-оф-Лит. Некоторые радикальные «индуктивные скептики» отрицают истинность любого общего утверждения. Лучший ответ им — спросить, а откуда им известно, что само это (самоопровергающееся) утверждение истинно. Другие радикальные индуктивные скептики отрицают, что можно с уверенностью утверждать истинность любого общего утверждения. Лучший ответ им — согласиться, но настаивать на том, что некоторые общие утверждения вполне разумно принять за истину. Ученые, которые пытаются объяснить, почему палки выглядят согнутыми в воде, очевидно, предполагают, что палки действительно выглядят согнутыми в воде… всегда. И у них есть вполне разумные основания так предполагать, несмотря на то, что это, как справедливо отмечают индуктивные скептики может оказаться ошибочным. Как в науке, так и в метанауке. Метаученые могут обоснованно предположить, что теория эмпирически адекватна, и попытаться объяснить, почему. Если метанаучный объяснительный проект следует отвергнуть, потому что он включает в себя «индуктивный скачок», то и типичные научные объяснительные проекты должны быть отвергнуты по той же причине.
Тем не менее, утверждать, что теория эмпирически адекватна, — значит делать очень смелое заявление. Это значит утверждать, что все эмпирические закономерности, предсказанные теорией, истинны. В таком утверждении присутствуют как вертикальные, так и горизонтальные «индуктивные скачки». Утверждение истинности любого конкретного предсказанного эмпирического обобщения подразумевает вертикальный индуктивный скачок от рассмотренных случаев ко всем случаям. Утверждение истинности всех предсказанных эмпирических обобщений подразумевает горизонтальный индуктивный скачок от обобщений, которые мы случайно проверили, ко всем обобщениям. Таким образом, то, что нужно объяснить, — эмпирическая адекватность — уже является эпистемически проблематичным. Но давайте оставим это в стороне. В конце концов, мы имеем дело с антиреалистами, которые считают эмпирическую адекватность эпистемически приемлемой категорией, но для которых неприемлема истинность.
Итак, предположим, что имеет смысл пытаться объяснить эмпирическую адекватность, но как именно это делает истина? Предположим, рассматриваемая теория утверждает существование ненаблюдаемых или теоретических сущностей. Теория не будет истинной, если эти утверждения о существовании не верны, если на самом деле теоретические сущности не существуют, если на самом деле термины теории не говорят о вещах. Таким образом, реалистический подход отчасти заключается в том, что теория T считается наблюдательно адекватной, потому что постулируемые ею ненаблюдаемые сущности действительно существуют. Но это не может быть всем, что должны говорить реалисты. Референция может быть необходимым условием успеха, но не может быть достаточным условием. Теория вполне может быть референциальной, но при этом ложной и неудачной (подробнее об этом позже). Другая часть реалистического подхода заключается в том, что то, что теория говорит о постулируемых ею ненаблюдаемых сущностях, истинно.
Аргумент «не бывает чудес» утверждает не просто то, что истинностью объясняется эмпирическая адекватность, но и что это единственное, или, по крайней мере, наилучшее объяснение. Чтобы оценить это утверждение, нам нужно сопоставить реалистическое объяснение успеха, в терминах успешной референции и истины, с возможными другими, антиреалистическими, объяснениями. Какими могут быть такие антиреалистические объяснения? Ван Фраассен заменяет истинность эмпирической адекватностью в качестве цели науки. Но очевидно, что мы не можем удовлетворительно объяснить эмпирическую адекватность теории с точки зрения её эмпирической адекватности:
T является эмпирически адекватной.
Следовательно, T эмпирически адекватна.
Это объяснение никуда не годится, поскольку тут явно порочный круг.
Другие объяснения антиреалистов также носят циклический характер, хотя и не настолько явно циклический, как это. Лаудан в качестве цели науки заменяет истинность способностью решать проблемы. Как он объясняет, эмпирическая проблема формулируется вопросом вида «Почему G?», где G — некоторое эмпирическое обобщение (generalisation). Таким образом, сказать, что теория является хорошим инструментом решения эмпирических проблем, значит просто сказать, что она порождает множество истинных эмпирических обобщений. Следовательно, если мы раскроем определения, то снова получим объяснение эмпирической адекватности с точки зрения самой эмпирической адекватности.
Есть ещё сюрреализм (surrealism) Джарретта Леплина, что является сокращением словосочетания «суррогатный реализм» (surrogate realism) (Leplin, 1993). Сюрреализм возникает путем принятия некоторой теории Т и формирования ее сюрреалистического преобразования Т*: «Наблюдаемые явления таковы, как если бы Т было истинным». Очевидно, что «Наблюдаемые явления таковы, как если бы Т было истинным» — это всего лишь витиеватый способ сказать, что Т эмпирически адекватна. В таком случае мы не можем удовлетворительно объяснить эмпирическую адекватность Т, прибегая к сюрреалистическому преобразованию Т. Потому что это, опять же, объяснение эмпирической адекватности просто путем обращения к эмпирической адекватности.
7. Антиреалистическое объяснение Стэнфордом успеха науки
Статья Кайла Стэнфорда «Антиреалистическое объяснение успеха науки» (Stanford, 2000) тоже не предлагает ничего лучшего. Джек Смарт высказал предположение, что астроном-коперниканец может объяснить успех птолемеевской астрономии в предсказаниях, показав, что она дает те же предсказания, что и коперниканская теория, и приняв истинность теории Коперника. Смарт писал:
Представим человека XVI века, который является реалистом в отношении гипотезы Коперника, но инструменталистом в отношении гипотезы Птолемея. Он может объяснить инструментальную полезность птолемеевской системы эпициклов, поскольку может доказать, что птолемеевская система может давать почти те же предсказания относительно видимого движения планет, что и коперниканская гипотеза. Следовательно, предположение о реалистической истинности коперниканской гипотезы объясняет инструментальную полезность птолемеевской. Такое объяснение инструментальной полезности некоторых теорий было бы невозможно, если бы все теории рассматривались как чисто инструментальные. [Smart (1968), с. 151.]
Здесь под «инструментальной полезностью» птолемеевской астрономии Смарт, очевидно, подразумевает её прогностическую эффективность. Таким образом, он предполагает, что реалисты могут объяснить прогностическую эффективность ложной теории с точки зрения её прогностического сходства с истинной теорией. Стэнфорд, рассматривая предположение Смарта, говорит о нём следующее:
Обратите внимание, что фактическое содержание коперниканской гипотезы не играет никакой роли в объяснении успеха птолемеевской системы: важно лишь то, что существует какое-то истинное теоретическое описание рассматриваемой области и что предсказания птолемеевской системы достаточно близки к предсказаниям, сделанным этим истинным теоретическим описанием. [Stanford (2000), p. 274.]
Это совершенно неверно. Детальное содержание коперниканской теории, а также тот факт, что некоторые детали птолемеевской теории схожи с ней, имеют решающее значение для объяснения успеха птолемеевской теории. Существует множество примеров, иллюстрирующих это — я приведу только один. Периодические ретроградные движения верхних планет объясняются в коперниканской астрономии тем, что Земля обгоняет эти планеты, совершая свой годовой оборот вокруг Солнца. В птолемеевской астрономии Земля неподвижна в центре Вселенной и не совершает годового оборота вокруг Солнца. Тем не менее, птолемеевская астрономия также правильно объясняет периодические ретроградные движения верхних планет. Как? В птолемеевской астрономии ретроградные движения объясняются тем, что каждой планете присваивается эпициклическая система по мере её вращения вокруг неподвижной Земли. Она правильно предсказывает ретроградные движения верхних планет, потому что период эпицикла, присвоенного каждой верхней планете, составляет один год. Годовое движение Земли в коперниканской астрономии «соответствует» годовым периодам эпициклических движений верхних планет в птолемеевской астрономии. Именно поэтому обе теории дают одинаковые предсказания в данном случае. Причина, по которой предсказания верны, заключается в том, что коперниканская теория верна: Земле действительно требуется год, чтобы совершить оборот вокруг Солнца.
Стэнфорд утверждает, что «именно тот факт, что система Птолемея своими предсказаниями схожа с истинным теоретическим описанием соответствующей области, объясняет ее полезность, а не то, что она своими предсказаниями схожа именно с коперниканской гипотезой как таковой» (там же, 275). Это, опять же, совершенно неверно. Никакого объяснения, или хорошего объяснения, полезности системы Птолемея нельзя получить, просто сказав, что она делает те же предсказания, что и истинная теория. Ибо это все равно что сказать: «Она предсказывает так же, как если бы теория Птолемея была истинной».
Стэнфорд обобщает этот пример, предлагая антиреалистическое объяснение успеха в целом. Предсказательный успех любой теории объясняется утверждением, что теория делает те же предсказания, что и истинная теория (какой бы она ни была). Но это объяснение «Т предсказательно успешна» звучит так: «Она предсказывает так же, как если бы Т была истинной», или, короче говоря, «Т предсказательно успешна». Удивительно, что ранее в своей статье (там же, 268-269) Стэнфорд признает, что мы не можем удовлетворительно объяснить эмпирическую адекватность с точки зрения эмпирической адекватности, равно как и не можем адекватно объяснить ее сюрреалистическим способом. И все же в итоге он получает лишь вариант сюрреалистического объяснения.
Стэнфорд в защиту своего предложения утверждает, что в отличие от реалистического, конструктивистского эмпирического и сюрреалистического подходов, которые все апеллируют к некоторой связи между теорией и миром для объяснения её успеха, его предложение «вообще не апеллирует к связи между теорией и миром; вместо этого оно апеллирует к связи предсказательного сходства между двумя теориями» (там же, 276). Это похоже на шутку по двум причинам. Во-первых, здесь вовсе не две теории, а одна теория и утверждение о существовании где-то истинной теории, предсказывающей её сходство. Во-вторых, успех теории Т вряд ли можно объяснить утверждением «Т предсказаниями схожа с какой-то другой теорией Т*», поскольку Т* может быть ложной и приводить к ложным предсказаниям. Истинность Т*, независимо от того, сформулирована ли она явно или просто утверждается (как здесь), имеет существенное значение для объяснения успеха Т. Другими словами, существенное значение имеет связь Т* с миром. [Следует отметить, что предложение Стэнфорда сводится к реалистическому предложению, если мы допустим, что T* тождественна T. В этом случае мы объясняем успех T тем, что оно предсказательно похоже на некоторую истинную T*, а именно на саму T. Ничто в изложении Стэнфорда не исключает этого. В частности, предсказательное сходство — это рефлексивное отношение, которое каждая теория имеет сама к себе. Однако Стэнфорд, очевидно, хочет, чтобы его предложение стало конкурентом реалистическому предложению, поэтому мы должны из милосердия предположить, что T и T* — это разные теории.]
Стэнфорд считает достоинством своего предложения то, что оно не предполагает утверждения истинности какой-либо конкретной теории — утверждается лишь то, что существует некая истинная теория T*, предсказания которой подобны предсказаниям T. Можно подумать, что, предложение Стэнфорда остается реалистическим просто потому, что оно ссылается на истинность какой-либо неопределенной теории,. Но это не так. Я могу выполнить условия утверждения Стэнфорда, сославшись на истинность сюрреалистической трансформации T. Но тогда я в итоге утверждаю, что именно истинность утверждения «Феномен таков, как если бы T было истинным» объясняет успех T. Я также могу выполнить условия утверждения Стэнфорда, сославшись на истинность сюрреалистической философии Беркли. Именно истинность утверждения «Бог создает переживания в нашем сознании так, как если бы наука была истинной» объясняет, почему наука успешна. Сюрреалистические трансформации по своей структуре похожи на то, что они трансформируют. В них нет ничего реалистического. И, повторюсь, Стэнфорд ранее признавал, что предлагаемые им объяснения успеха не являются убедительными.
В случае теорий Птолемея и Коперника эмпирический успех ложной теории (Птолемея) объясняется её сходством с истинной теорией (Коперником). Это сходство объясняет, почему обе теории делают одинаковые предсказания — истинность второй теории объясняет, почему предсказания первой теории верны, даже если первая теория ложна. Сюрреалистическое преобразование теории Птолемея — «Наблюдаемые движения планет таковы, как если бы теория Птолемея была истинной» — следует из теории Птолемея и из теории Коперника. Реалисты в отношении Коперника становятся сюрреалистами в отношении Птолемея, чтобы объяснить эмпирическую адекватность теории Птолемея. Но здесь объяснение даёт коперниканский реализм, а не птолемеевский сюрреализм. Именно Коперник объясняет нам, почему явления таковы, как если бы теория Птолемея была истинной.
Ключевая посылка аргумента «не бывает чудес» заключалась в том, что истинность теории является наилучшим объяснением эмпирической адекватности этой теории. По крайней мере, пока эта ключевая посылка кажется верной. Из этого следует, если мы принимаем ВНО, что разумно полагать, что эмпирически адекватная теория истинна. (Конечно, этот аргумент предполагает реалистическую теорию истины, которая рассматривает истину как нечто большее, чем эмпирическая адекватность. Если мы примем «теорию истины, основанную на эмпирической адекватности», которая сводит истину к эмпирической адекватности, то и аргумент «не бывает чудес» рушится.)
Пока этот аргумент вызывает две опасения. Первое заключается в том, что он касается крайнего случая, а именно эмпирически адекватных теорий. Насколько распространены такие теории в науке? Я вернусь к этому опасению в следующем разделе. Второе опасение более тонкое. Мы предположили, что истина объясняет эмпирическую адекватность лучше, чем сама эмпирическая адекватность, потому что последнее «объяснение» является полностью замкнутым кругом. Обычно, когда мы стремимся к глубине объяснения, а не к замкнутости, мы хотели бы иметь какие-либо независимые доказательства истинности объяснения. Но не может быть независимых доказательств в пользу объяснения с точки зрения истины по сравнению с (круговым) объяснением с точки зрения эмпирической адекватности. Реалистическое объяснение может сказать нам больше, чем антиреалистическое, но по своей природе в этом случае не может быть доказательств того, что это «больше», о котором оно говорит, является истинным. Мой ответ на это — стерпеть факт: существуют объяснительные достоинства, которые не идут рука об руку с доказательными достоинствами. Как эти два подхода могут быть неразрывно связаны, если объяснительный аналог так устроен, что является эквивалентным с точки зрения доказательств?
То, что объяснительные достоинства не всегда идут рука об руку с доказательными достоинствами, совершенно очевидно. Древние объясняли движение неподвижных звезд тем, что они были закреплены на поверхности невидимой небесной сферы, которая вращается один раз в сутки вокруг центральной Земли. Сравните эту гипотезу с ее сюрреалистической трансформацией, гипотезой о том, что звезды движутся так, как если бы они были закреплены на такой сфере. Реалистическая гипотеза является объяснительной, сюрреалистическая — нет, несмотря на то, что последняя специально разработана как доказательно эквивалентная первой. Аналогично с геологической теорией образования окаменелостей XIX века (G), и сюрреалистической трансформацией Филиппа Госсе (G*): Бог создал Вселенную в 4004 году до н.э. так, как если бы G была истинной. Здесь мы имеем совершенно разные объяснения, но никакие геологические данные не могут дать основание решить, какое из них выбрать — мыслители XIX века отвергли G* не на основании доказательных данных. Наконец, и в качестве самого общего случая, рассмотрим реалистическое объяснение всего нашего опыта, предложенное здравым смыслом и наукой, R, и его берклианское сюрреалистическое преобразование R*: Бог делает переживания нашего опыта такими, как если бы R было истинным. Опять же, никакой опыт не поможет сделать выбор между R и R*, поскольку R* специально разработано таким образом, чтобы быть эквивалентным R с точки зрения опыта.
Эти примеры призваны показать, что реалистам не следует пугаться того факта, что антиреалисты могут выдвигать альтернативные реалистическим гипотезы, которые эмпирические данные не могут исключить. Эти альтернативы могут быть исключены по объяснительным основаниям. Они либо вообще не дают никаких объяснений, либо дают лишь невероятные. То же самое относится и к антиреалистическим объяснениям успеха научных теорий с точки зрения их эмпирической адекватности (как бы точно они ни были сформулированы). Такие объяснения либо вовсе не являются объяснениями, либо представляют собой совершенно неадекватные порочные круги, и могут быть отвергнуты как таковые. Всё это, если это принять, только покажет, что реалистическое объяснение успеха науки лучше, чем некоторые антиреалистические. А может быть, существует другое антиреалистическое объяснение, которое мы еще не рассматривали? И вообще, насколько убедительным аргументом в пользу реализма является утверждение, что истинность теории наилучшим образом объясняет её эмпирическую адекватность?
8. Историческая критика Лаудана
Ларри Лаудан — ведущий критик аргумента «не бывает чудес» по историческим основаниям. Он указывает, прежде всего, на то, что всеобщее утверждение об успехе науки — это безнадежное преувеличение. Многие научные теории оказываются крайне неудачными. Мы должны ограничиться успешными теориями, а не наукой в целом. Но даже среди успешных теорий есть много таких, которые имеют определенный успех, но не являются полностью успешными. Это означает, что теория дает некоторые истинные выводы о наблюдаемых следствиях и некоторые ложные, спасает некоторые закономерности в явлениях, но терпит неудачу в случае других закономерностей. Теперь, если мы предположим, что ученые, разработавшие теорию, не допустили никаких логических или экспериментальных ошибок, и предположим, что ложность некоторых предсказаний действительно была проверена и подтвердилась, это означает, что такая частично успешная теория была опровергнута. Ни один разумный реалист не может ссылаться на истинность опровергнутой теории для объяснения ее частичного успеха! Как мы видели, только последовательный и постоянный (consistent) эмпирический успех (т.е. эмпирическая адекватность) может быть объяснен в терминах истинности.
Историческое возражение Лаудана против научного реализма состоит главным образом в приведении примеров теорий, которые были успешными, но не являлись ни референциальными, ни истинными. Но большинство исторических контрпримеров Лаудана теряют свою актуальность, как только мы понимаем, что это примеры лишь частично успешных теорий, теорий, которые были успешными некоторое время, но впоследствии оказались ложными (а в некоторых случаях и нереференциальными). Ни один реалист никогда не прибегал к истинности для объяснения частичного успеха опровергнутой теории. Аргумент «не бывает чудес» касается лишь очень частного случая — полного предсказательного успеха эмпирически адекватной теории. Как мы уже видели, реалист прав в том, что истина (и референция) — лучшее объяснение эмпирической адекватности.
Но на самом деле, всё ещё хуже. Главной мишенью знаменитого «опровержения конвергентного реализма» Лаудана (Laudan, 1981) является то, что мы могли бы назвать «референциальным реализмом», идеей о том, что «референция объясняет успех». Справедливости ради следует отметить, что именно эту точку зрения можно было почерпнуть из неосторожных формулировок, встречающихся главным образом в работах Патнэма. Именно эта точка зрения породила то, что я назвал «сущностным реализмом», идею о том, что реалистам не обязательно верить в истинность или приблизительную истинность каких-либо теорий, достаточно просто верить в теоретические сущности, постулируемые этими теориями. Не случайно Лаудан приписывает реалистам такие утверждения, как «Теория, базовые термины которой действительно имеют референты, будет успешной теорией». И он продолжает опровергать это утверждение, приводя примеры референциальных теорий, которые не были успешными, и успешных теорий, которые не были референциальными.
Референциальный, или сущностный реализм, — это безнадежная форма реализма. Без истины никак не обойтись, по крайней мере, реалистам. Верить в сущность, не веря ни во что другое об этой сущности, значит не верить ни во что или почти ни во что. Например, я говорю вам, что верю в хобгоблинов. «Итак», — скажете вы, — «Вы думаете, что существуют маленькие человечки, которые пробираются в дома по ночам и делают домашнюю работу?» На что я отвечаю, что не верю ни в это, ни во что другое о том, что делают хобгоблины или каковы они — я просто верю в них. Я думаю, ясно, что простое верование в хобгоблинов — или, что эквивалентно, простое верование в то, что термин «хобгоблин» действительно является референтом чего-то — ничего не может объяснить. Я думаю, столь же ясно, что простое успешное определение референтов теоретических терминов не может объяснить успех теории. У Лаудана есть отличный аргумент, чтобы доказать это. Возьмите успешную теорию, термины которой относятся к чему-либо, и отрицайте некоторые из ее утверждений, тем самым создавая референциальную теорию, которая будет неуспешной. Фраза «Джордж Буш - толстый, блондинистый, красноречивый и атеистический» вполне подходит к Бушу, но предсказать, исходя из знания этих фактов другие феномены, связанные с Бушем, было бы непросто.
Чернила, потраченные на тему вопросов референции, потрачены не впустую. Это потому, что референция (как правило) является необходимым условием истины. Теория, утверждающая существование сущности, не будет истинной, если эта сущность не существует. Но референция не является достаточным условием истины. Теория может быть референциальной, но ложной, и референциальной, но совершенно неудачной. Лаудан использует тот факт, что истина требует референции, и добавляет, что «почти истина» также требует референции. Он приводит примеры нереференциальных теорий, которые оказались успешными, и утверждает, что, поскольку они были нереференциальными теориями, они не были ни истинными, ни почти истинными. Как можно тогда объяснить успех теории в терминах истины и референции?
Но ни один здравомыслящий реалист никогда не объяснял частичный успех с точки зрения истины и референции. Лаудан не приводит ни одного примера последовательно успешной или эмпирически адекватной теории, которая (как мы полагаем) не была бы ни истинной, ни референциальной. Аргумент «не бывает чудес», как мы его рассматривали до сих пор, относится только к частному случаю эмпирически адекватных теорий.
Но может ли реалист утешиться этим ответом? Лаудан мог бы возразить, что реалист попал из огня да в полымя. Эмпирическая адекватность — это крайний случай, редкий, возможно, даже несуществующий в истории науки. Большинство, а возможно, и все теории в истории науки в лучшем случае лишь частично успешны. Именно сумма этих частичных успехов и подразумевает такие выражения, как «успех науки». Если же реалист собирается использовать истину только для объяснения эмпирической адекватности, то частичный успех остаётся необъяснённым. А поскольку «успех науки» — это совокупность частичных успехов, то и вообще успех науки остаётся необъяснённым.
Кроме того, есть ещё один, совершенно очевидный вопрос антиреалистов. Если частичный успех вообще объясним, то он должен быть объясним в других терминах, помимо истинности. Так почему же мы не можем объяснить и полный успех иными способами? Я буду отстаивать очевидный реалистический ответ на это: подобно тому как полный успех лучше всего объясняется с точки зрения истинности, так и частичный успех лучше всего объясняется с точки зрения частичной истинности.
9. Частичная истинность и правдоподобие
Вернемся к случаю Птолемея и Коперника. До сих пор мы предполагали, что птолемеевская астрономия эмпирически адекватна, а коперниканская — истинна. Конечно, ни одно из этих предположений не является строго верным. На самом деле объяснение Птолемеем ретроградного движения имеет общую истинную часть с теорией Коперника. Эта истинная часть, общая для обеих теорий, описывает относительные движения Земли, Солнца и верхних планет.
Частичная истинность — это не то же самое, что правдоподобие. Правдоподобие — это близость к истине — «полной истине» — ложной теории, рассматриваемой как единое целое. Частичная истинность — это лишь истинность её частей. Простой пример пояснит разницу. Утверждение «Все лебеди белые» ложно из-за наличия чёрных лебедей в Австралазии. (Опять мне пришлось привести этот простой пример — как однажды пошутил один недоброжелательный человек, чёрные лебеди — это главный вклад Австралазии в философию науки!) Несмотря на свою ложность, утверждение «Все лебеди белые» предсказательно успешно в Европе, и орнитологи находят его полезным для использования там. Я не знаю, насколько близко к (полной) истине утверждение «Все лебеди белые», и ни один из приверженцев теории правдоподобия не сможет ответить мне на этот вопрос исписав менее чем 100 страниц сложными формулами. Я знаю, что в утверждении «Все лебеди белые» есть истинная часть (истинное следствие) «Все европейские лебеди белые», и эта простая истина объясняет успех европейских орнитологов.
Этот простой пример с лебедями можно обобщить. Ложная теория T может быть успешной (т. е. давать только истинные предсказания) в определенной области D. Объясним это не утверждением, что T близка к истине, а утверждением, что «В области D, T» истинна. Ложная теория T может быть успешной (т. е. выдавать только истинные предсказания), когда выполняются определенные особые условия C. Объясним это не утверждением, что T близка к истине, а утверждением, что «При условиях C, T» истинна. Ложная теория T может быть успешной в предельном случае. Объясним это не утверждением, что T близка к истине, а утверждением, что «В пределе, T» истинна. Обратите внимание, что «В области D, T», «При условиях C, T» и «В пределе, T» являются логическими частями T, то есть логическими следствиями T. Конечно, конъюнкция S успехов T также является логическим следствием T. Но, хотя S не объясняет (удовлетворительным образом) саму S, «В области D, T», «При условиях C, T» или «В пределе, T» могут прекрасно объяснить S. Эти ограниченные версии T не тождественны его сюрреалистическому преобразованию — ограниченные версии T могут быть объяснительными, в то время как его сюрреалистическое преобразование таковым не является.
Конечно, если мы примем такое объяснение, сразу же возникнет вопрос, почему ограниченная версия T истинна, а T ложна. Как правило, именно теория-преемник T говорит нам, что T истинна в определенной области, или при определенных особых условиях, или в качестве предельного случая. Тем не менее, тот факт, что этот дополнительный вопрос может быть задан и на него можно ответить, не меняет того факта, что истинная ограниченная версия T может объяснить частичный успех T, в то время как сюрреалистическое преобразование T этого не делает.
То же самое относится и к приблизительной истине, например, когда мы говорим, что «Сейчас 4 часа» или «Джон ростом 6 футов» — это лишь приблизительно верно. Мы имеем в виду, что «Сейчас приблизительно 4 часа» или «Джон ростом приблизительно 6 футов» — это истина. А если мы хотим быть точнее, мы можем сказать, что «Сейчас 4 часа с погрешностью в 5 минут» или «Джон ростом 6 футов с погрешностью в один дюйм» — это истина. Приблизительную истину нельзя объяснить, пытаясь измерить, насколько предложение отстоит от (полной) истины. Приблизительная истина — это истинность приближения. Приблизительная истина — это разновидность частичной истины, поскольку рассматриваемые приближения являются логическими частями того, с чего мы начали. «Сейчас 4 часа» логически подразумевает «Сейчас приблизительно 4 часа», а также «Сейчас 4 часа с погрешностью в 5 минут», и «Джон ростом 6 футов» логически подразумевает «Джон ростом приблизительно 6 футов», а также «Джон ростом 6 футов с погрешностью в один дюйм».
Я пришел к выводу, что весь проект правдоподобия был плохой и ненужной идеей. Определение Поппером понятия «близости к (целостной) истине» не сработало. Множество альтернативных определений «дистанции от (целостной) истины», которые пришли ему на смену, проблематичны во многих отношениях. И в чем же заключался смысл проекта правдоподобия? Именно в том, чтобы объяснить, как ложная теория может иметь частичный успех. Теперь очевидно, что истинная теория будет успешной — в конце концов, истинные посылки приводят к истинным выводам. Но не очевидно, что теория, близкая к истине, будет успешной, поскольку близкие к истине утверждения порождают как ложные, так и истинные утверждения. Мы должны избегать близких к истине ложных целостных теорий, отдавая предпочтение простой истинности их частей. Мы должны объяснять частичный успех теорий с точки зрения истинности их частей. Целостные истины полностью успешны, частичные истины — частично успешны. В любом случае, объяснение дает простая истинность, а не правдоподобие.
10. Новизна, и почему некоторый успех неудивителен
Я не утверждаю, что частичный успех всегда можно объяснить частичной истиной таким образом, и я не говорю, что его обязательно нужно так объяснять. Существует своего рода частичный успех в предсказаниях, который вообще не нуждается в объяснении, потому что это вовсе не «чудо» — это даже не вызывает ни малейшего удивления! Вот простой схематический пример, чтобы проиллюстрировать мою мысль. Предположим, у учёного есть предчувствие, что одна измеримая величина P может линейно зависеть от другой измеримой величины Q — или, возможно, у учёного даже нет такого предчувствия, и он просто хочет сначала попробовать использовать линейную зависимость, чтобы посмотреть, сработает ли она. Поэтому он измеряет две пары значений величин P и Q. Предположим, что когда Q равно 0, P равно 3, а когда Q равно 1, P равно 10. Затем он отмечает эти значения на графике и проводит через них прямую линию, представляющую линейную зависимость. Он сделал тривиальный вывод:
P = aQ + b, для некоторых a и b.
Когда Q равно 0, P равно 3 (следовательно b = 3).
Когда Q равно 1, P равно 10 ( следовательно a = 7).
Поэтому P = 7Q + 3.
Важно отметить, что гипотеза P = 7Q + 3 успешно предсказывает, или «прогнозирует», или, по крайней мере, подразумевает, что когда Q равно 0, P равно 3, а когда Q равно 1, P равно 10. Являются ли эти успехи чудом или даже слегка удивительными? Конечно, нет. Эти факты были использованы для построения гипотезы (они были предпосылками в дедуктивном рассуждении, которое привело к гипотезе). Нет ничего удивительного или чуда в том, что гипотеза дает эти результаты — они были использованы для выдвижения гипотезы. Этот тривиальный пример иллюстрирует общий момент. Успех в предсказании, или «прогнозировании», или выведении фактов, использованных для построения теории, не является неожиданностью. Удивительным является только новый (novel) успех в предсказании, когда наблюдаемый факт является новым для теории, и он не был использован для ее построения.
Наконец, реалист может сказать, что случайности случаются, и некоторые из них — счастливые случайности, как в науке, так и в повседневной жизни. Даже если некий факт не используется для построения теории, эта теория может успешно предсказать этот факт благодаря счастливой случайности. Я не утверждаю, что правильное объяснение успеха предсказаний всегда сводится к истине или частичной истине. Я утверждаю, что наилучшим объяснением полного успеха предсказаний является истина, а наилучшим объяснением частичного успеха предсказаний (когда это не счастливая случайность) является частичная истина.
Нэнси Картрайт утверждает, что успех науки в предсказаниях всегда является своего рода счастливой случайностью. Он всегда возникает из того, что епископ Беркли называл «компенсацией ошибок». По словам Картрайт, законы или теории в науке всегда ложны (я к этому еще вернусь). Но ученые усердно работают над поиском других предпосылок, которые в сочетании с этими ложными законами будут порождать истинные предсказания. И, будучи умными людьми, ученые неудивительно добиваются успеха. Простой пример может прояснить этот момент. Предположим, что желаемый нами «феноменологический закон» — «Люди двуногие», а ложный закон природы, с которым нам приходится работать, — «Собаки двуногие». Что нам нужно добавить к ложному закону, чтобы получить феноменологический закон? Что ж, вспомогательная гипотеза «Люди — собаки» справится с этой задачей. И вот, из двух неправильных утверждений, тщательно подобранных друг к другу, получается правильное.
Епископ Беркли жаловался, что математики его времени могли получать правильные результаты в своих вычислениях только потому, что систематически совершали ошибки, которые взаимно компенсировали друг друга. Беркли отметил, что в рассуждениях теологов не было ничего столь скандального. Картрайт считает, что этот скандал характерен для рассуждений физиков: «Корректировки вносятся там, где буквальная правильность не имеет большого значения, чтобы получить нужные результаты там, где мы хотим; и очень часто… одно искажение исправляется другим» ( Cartwright 1983, с. 140).
В подобном случае было бы безумием предполагать, что наилучшим объяснением успеха теории является её истинность. С логической точки зрения успех случаен. Конечно, с эвристической точки зрения успех вовсе не случаен. На самом деле, это вариант случая, с которым мы уже знакомы. Мы используем известный факт («Люди двуногие» в тривиальном примере) и имеющуюся у нас ложную теорию («Собаки двуногие» в тривиальном примере), чтобы создать вспомогательную теорию («Люди — собаки» в тривиальном примере), которая вернет нас к известному факту. Нет ничего удивительного в том, что мы получаем то, что вкладываем. И наш успех в получении результата не является аргументом в пользу истинности того, из чего мы его получаем.
Почему Картрайт считает, что законы физики лгут, то есть всегда ложны? Законы лгут, думает она, потому что они идеализируют или упрощают вещи — они ложны, потому что не говорят всей правды. Это ошибка. Утверждение «Нэнси Картрайт умна» не является ложным просто потому что оно не говорит всей правды о Нэнси Картрайт. Точно так же закон всемирного тяготения Ньютона не является ложным просто потому что он не говорит всей правды о силах природы.
Не обращайте на это внимания. Важно то, что успех предсказаний не является чудом, если предсказанные факты используются для построения теории. Чудом является новый успех предсказаний. И лучшее объяснение таких «чудес» — это истинность, либо истинность целого, либо истинность частей.