Разновидности научного реализма. М. Гинс. Избирательный научный реализм. Ч.1

[alevlakam]

Избирательный научный реализм: репрезентация, объективность и истина

Мишель Гинс

Аннотация

В этой статье я отстаиваю вариант избирательного эпистемологического реализма. Я начинаю с анализа условий, при которых научная модель успешно и точно репрезентирует идентифицированную цель. Я подчеркиваю, что реалистичное значение моделей основано на истинности некоторых предикативных утверждений. Затем я рассматриваю понятия объективности и истины, чтобы иметь возможность оценить основания для убеждений в существовании некоторых ненаблюдаемых объектов, постулируемых нашими лучшими научными теориями, и в истинности некоторых утверждений о свойствах, которыми обладают эти объекты. Я различаю свойства, которые в принципе наблюдаемы с помощью инструментов, расширяющих наши перцептивные возможности (Н-свойства, наблюдаемые свойства), и свойства, которые находятся за пределами любого возможного наблюдения с нашей стороны, а именно свойства, которые являются чисто теоретическими (ЧТ-свойства), такие как очарование и странность в физике элементарных частиц. Н-свойства идентичны или подобны наблюдаемым свойствам обычных воспринимаемых вещей, таким как скорость, объем и, что, безусловно, более спорно, заряд и масса. Я предлагаю четыре строгих требования для рационального убеждения в том, что ненаблюдаемый объект, постулируемый теорией, обладает определенным свойством. Во-первых, это свойство должно быть Н-свойством. Во-вторых, оно должно быть измеримым. В-третьих, оно должно играть причинную роль в получении наблюдаемых данных. В-четвертых, различные независимые методы измерения этого свойства должны давать согласованные результаты. Затем я показываю, что общность и приемлемость этих четырех критериев основаны на параллелизме с основаниями, которые мы приводим для (справедливого) убеждения в существовании обычных наблюдаемых вещей, которые мы не воспринимаем непосредственно, таких как, например, мыши, в некоторых обстоятельствах. Однако рекомендуется агностическая позиция в отношении обладания ЧТ-свойствами объектом, постулируемым научной теорией, даже если она успешна.

1. Репрезентация

Согласно всё ещё распространённому мнению, наука изображает мир и является образом реальности. Безусловно, модельно-теоретический взгляд на теории, согласно которому теории являются в первую очередь классами моделей, делает такой взгляд более правдоподобным, чем высказывательный подход (statement view), согласно которому теории представляют собой множества предложений или, лучше сказать, пропозиций (являющихся семантическим содержанием предложений), которые утверждаются, то есть являются высказываниями или утверждениями. Действительно, модели — это структуры, а именно множества элементов, организованных некоторыми отношениями, подобно изображениям. Изображение — это визуальный двухмерный объект, состоящий из цветных фрагментов — его элементов — которые находятся в пространственных отношениях. Таким образом, научная модель — это структурированное множество, которое может быть предназначено для представления (репрезентации) чего-то другого — ее цели, которую я буду называть её референтом.

В последние десятилетия тема репрезентации стала популярной в философии науки благодаря растущему влиянию таких философов, как Бас ван Фраассен, который продвигал модельно-теоретический взгляд на теории. Этот взгляд является наследником репрезентативной концепции знания, которая сопровождала рождение науки Нового времени. Всем известно, что как рационалисты XVII века, такие как Декарт, так и эмпирики, такие как Локк, рассматривали знание как точное соответствие между нашими ментальными репрезентациями — нашими идеями — и реальностью. Однако репрезентативная концепция знания сталкивается с серьезной проблемой, называемой «проблемой моста» (между идеями и реальностью) (Agazzi 2014, 29). Конечно, мы непосредственно присутствуем в наших собственных идеях и можем спокойно исследовать свойства идеи треугольника, не беспокоясь о ее возможном соответствии с реальными сущностями (entities). Но как мы можем обосновать убеждение, что некоторые из наших идей или представлений точно отражают — по крайней мере, в некоторых отношениях — нечто внешнее, существующее независимо от нашего сознания? Это и есть идеалистическое затруднение (idealistic predicament), которое преследует репрезентативную концепцию знания. До сих пор не было предложено ни одного полностью удовлетворительного решения этой некорректно поставленной проблемы (Agazzi 2014, 245), и сомнительно, что такое решение когда-либо будет найдено. Хотя бы потому, что я не могу подняться к всеобъемлющей или божественной точке зрения, с которой я мог бы и созерцать свое представление о сущности, и одновременно иметь прямой не-репрезентативный — доступ к реальной внешней сущности, чтобы проверить, правильно ли мое представление отражает эту реальность.

Антипсихологический поворот в начале XX века мало что сделал для решения «проблемы моста». Извлечение идей [идеи разума, независимо от их статуса, существуют как ментальные сущности и могут быть объектом научного исследования] из человеческого разума и наделение их плотью и кровью во внешнем мире мало что меняет в решении этой проблемы. Конечно, это локализует представления в репрезентативных артефактах — таких как научные модели, — которые доступны сообществу людей так же, как и физические изображения, в отличие от ментальных. Благодаря этому шагу репрезентации выходят за пределы нашего сознания и приобретают объективный статус в смысле интерсубъективности. Люди могут сразу увидеть цветной двухмерный объект и даже прийти к согласию, признав, что это чей-то портрет в соответствующем контексте. Но для решения «проблемы моста» нам сначала нужно собрать аргументы в пользу убеждения, что человек, которого мы стремимся изобразить на портрете, однозначно идентифицирован и существует. Другими словами, нам нужно аргументировать существование конкретной цели, т.е. референта портрета. Кроме того, необходимо привести веские основания полагать, что портрет точно (или нет) соответствует своему референту, причем всегда лишь в некоторых отношениях (поскольку портрет не является просто копией объекта изображения). Такие аргументы и доводы нельзя получить, изучив лишь внутренние свойства потенциально репрезентирующего объект артефакта, поскольку успех репрезентации объекта изображения с помощью конкретного артефакта зависит от факторов, внешних по отношению к нему. Ни одна сущность (entity) не обладает внутренними свойствами, которые автоматически делали бы ее репрезентором конкретного объекта изображения, главным образом потому, что репрезентация всегда подразумевает присвоение артефакта пользователем (? appropriation of an artifact by a user, не понял смысла этих слов).

Как справедливо подчеркивает ван Фраассен, репрезентировать — значит действовать. Репрезентация включает в себя того, кто репрезентирует (пользователя или субъекта S), репрезентирующий артефакт (репрезентора) R, и нечто, что репрезентируется (цель T) в некотором контексте C. Как и в любом действии, мы можем преуспеть (или потерпеть неудачу) в репрезентации намеченной цели. Успех (или неудача) могут быть достигнуты в отношении трех различных целей: идентификация цели, репрезентация ее каким-то определенным образом и частичная правильная репрезентация. [Подробнее об этом в Ghins 2016b.]

При репрезентации мы должны заранее однозначно идентифицировать предназначенную для репрезентации цель, предварительно отложив на этом первом этапе вопрос о ее существовании. Сущность, которую мы выбираем в качестве репрезентирующего артефакта, обладает некоторыми свойствами, которые мы можем установить. Но сам по себе этот факт не дает никаких подсказок для определения цели. Что угодно, будь то природное или искусственное, может быть использовано кем-либо для репрезентации любой цели. Пользователь должен сначала определить, какие свойства репрезентора являются релевантными для его цели. Это свойства, которые призваны передать некоторую информацию о цели репрезентации. В общем случае для определения релевантных свойств достаточно культурного контекста, поскольку он содержит некоторые спецификации или условности, неявно согласованные сообществом. Культурные контексты, разумеется, находятся вне самого артефакта. Более того, эти контексты сильно различаются в пространстве и времени. Физические характеристики морских карт, например, значительно различаются в разных культурах. Чтобы ориентироваться в море, микронезийцы используют палки и ракушки, связанные веревками, тогда как мы используем листы бумаги, покрытые пятнами и линиями разных цветов, форм и ширины. Когда сущность используется для репрезентации, она становится конструктом, нашим искусственно созданным репрезентором. Но это не мешает нашему конструкту фактически обладать некоторыми определенными свойствами, которые являются реальными и внутренними для него, независимо от того, были ли они выбраны как релевантные или даже добавлены нами. Только некоторые, а не все, свойства репрезентора считаются релевантными для нашего действия представления. Фактически, лишь немногие свойства репрезентора играют репрезентативную роль. Это те свойства, для которых пользователь устанавливает соответствие с представляющими интерес свойствами целевого объекта.

Таким образом, идентификация цели зависит от соответствия, установленного пользователем, между некоторыми свойствами репрезентора, которые считаются релевантными, и определенными свойствами намеченной цели репрезентации. Такое соответствие определяет код. Установленное соответствие или код являются вопросом соглашения. Однако фактическое наличие определенных свойств у репрезентора и у цели репрезентации, особенно если последний существует, не являются вопросом соглашения.

Дойдя до этого момента, я хотел бы провести различие между двумя способами выполнения действий по репрезентации. Во-первых, мы можем начать с заданной воспринимаемой сущности, которая сразу и однозначно идентифицируется, например, курительной трубки, и попытаться репрезентировать его определенным образом. Или, и это второй способ, мы можем сначала сконструировать репрезентор, который функционирует как однозначная репрезентация предполагаемой цели, например, единорога, и после этого исследовать вопрос существования единорогов. Безусловно, репрезентация как таковая является направленной: мы используем репрезенторы для репрезентации целей, а не наоборот. Фактически, в рамках репрезентативной концепции знания пользователи начинают со своих репрезенторов. Затем они размышляют над тем, есть ли основания полагать, что репрезенторы репрезентируют некоторые сущности, которые могут существовать, но могут и не существовать. Такой способ действий характерен для современности. Декарт задавался вопросом, обладают ли некоторые идеи в его сознании внутренними характеристиками, которые сразу указывают на определенную цель и одновременно гарантируют ее существование, а также соответствие идеи ее цели. Он считал, что идея сущности, обладающей всеми совершенствами, подразумевает существование Бога, а также соответствие этой идеи тому, что она представляет. Для обоснования успеха и адекватности представления Бога посредством ментальной идеи совершенной сущности не требовались внешние аргументы. Кант (справедливо) не соглашался с этим и критиковал такое априорное доказательство существования Бога. Но он также принял репрезентативный взгляд на знание и решительно защищал то, что он называл коперниканской революцией, согласно которой феноменальное содержание, данное в пространстве и времени, являющимися формами человеческой чувственности, совместно с категориями, являющимися врожденными для человеческого субъекта, составляют объекты знания. Согласно этой точке зрения, репрезентируемый объект и его репрезентор совпадают, и вопрос о том, соответствует ли такой объект чему-то внешнему — «вещи в себе» — становится, по меньшей мере, неразрешимым, а возможно, даже бессмысленным.

После того как репрезенторы были изгнаны из человеческого разума и стали сущностями (entities) в мире, успех и адекватность репрезентативного действия не только приобрели статус значимых (и интересных) вопросов, но и должны оцениваться на основании соображений, которые не относятся исключительно к репрезенторам и их предполагаемым целям. В научном теоретизировании о ненаблюдаемых объектах в начале репрезентативного демарша я (пользователь) должен исходить из потенциального репрезентора, чтобы определить его возможную цель, а не наоборот, подобно тому, как мыслители Нового времени исходили из своих внутренних представлений, а не из вещей в мире. Таким образом, идентификация цели репрезентации может быть достигнута только путем принятия моего репрезентора в качестве отправной точки. Затем я выбираю в нем некоторые релевантные свойства, соответствующие некоторым свойствам предполагаемой цели, независимо от того существует она или нет, как в примере с единорогами. После того как код был неявно или явно задан, чтобы убедиться в существовании цели, я, очевидно, должен каким-то образом проверить, что в мире существует нечто, обладающее некоторыми релевантными свойствами. Например, обращаясь к одному из примеров ван Фраассена, у меня должны быть основания полагать, что у Бисмарка действительно были усы, поскольку это свойство традиционно ассоциировалось с участком определенной формы и цвета на картине, которая должна была изображать его самого, а не кого-то другого. [см. van Fraassen (2008, 14) и Ghins (2010, 525) для обсуждения этого конкретного примера.]

После идентификации цели, вторая задача, преследуемая при репрезентации, состоит в том, чтобы репрезентировать цель как обладающую определенными свойствами, отличными от свойств, используемых для ее идентификации. Чтобы было понятнее: удобно отличать в репрезентирующем артефакте свойства А, имеющие отношение к идентификации цели, от свойств В, которые мы считаем важными для передачи интересующей информации о цели. Опять же, успех в этом отношении может быть достигнут независимо от того, существует ли предполагаемая цель или нет, и обладает ли она свойствами В или нет. Некоторые кодифицированные внутренние свойства репрезентора, такие как искажение черт тела в портрете, могут быть использованы для успешной репрезентации Бисмарка как тщеславного человека. В карикатуре Спотта референт идентифицируется с помощью изобразительных элементов, внутренних для репрезентора, связанных с некоторыми свойствами предполагаемой цели, такими как наличие усов, лысина и т. д. Кроме того, Бисмарк представлен как тщеславный человек, поскольку в карикатуре его тело частично искажено таким образом, что некоторые его части напоминают определенные черты, присущие павлинам. В нашей культуре павлины традиционно считаются символами тщеславия. Таким образом, успех в репрезентации Бисмарка как тщеславного человека достигнут независимо от того, был ли он таковым на самом деле (конечно, он таким и был…).

До сих пор мы ограничивались областью наших репрезентаций. Очевидно, что для успешной идентификации предполагаемой цели репрезентации и для осуществления этой репрезентации в том или ином виде необходимо было задействовать некоторые внешние по отношению к нашим репрезенторам элементы, такие как соглашения и выбор соответствующих свойств. Однако задача точной (correct) репрезентации цели не была в достаточной мере решена. Очевидно, что вопрос точности репрезентации возникает только для реально существующих целей, которые могут обладать свойствами, соответствующими некоторым свойствам наших репрезенторов в соответствии с установленным кодом. Таким образом, прежде чем мы поднимем вопрос о точности, у нас должны быть веские основания полагать, что цель существует. Такие основания нельзя извлечь только из репрезентора и соглашений, принятых пользователями.

В случае воспринимаемых сущностей фактическое восприятие может сыграть свою роль. Мы видим курительную трубку, которую сравниваем с её изображением, которым может быть, например, знаменитая картина Магритта «Вероломство образов» (La trahison des images). Фраза, написанная на холсте «Ceci n’est pas une pipe» («Это не трубка»), ясно показывает, что существование трубки не следует из существования картины, поскольку слово «ceci» («это») относится к нарисованной трубке, а не к «настоящей» трубке. Но мы можем на уровне восприятия установить существование трубки и убедиться, что коричневая область на картине соответствует свойству, которым обладает настоящая трубка, которую мы видим, например, свойству быть коричневой.

При этом мы приписываем трубе свойство в акте предикации. Фактически, акты предикации присутствовали, хотя и неявно, на протяжении всего процесса, который начинался с идентификации референта и заканчивался проверкой частичной (т.е. в некоторых отношениях) корректности репрезентора по отношению к его цели. Чтобы идентифицировать цель, мне нужно было выбрать или встроить в репрезентирующий артефакт некоторые характеристики и предположить, что они принадлежат артефакту. Кроме того, мне нужно было выбрать или встроить в артефакт элементы, которые позволяют мне использовать артефакт в качестве репрезентора цели в некоторых ее аспектах. Учитывая это, я (или другой пользователь) могу репрезентировать цель как обладающую определенными свойствами. Независимо от возможного существования цели, эти свойства предикативно приписываются цели или референту. После этого существующий воспринимаемый объект (сущность, entity) идентифицируется как трубка, то есть как обладающий свойством быть трубкой. Наконец, точность картины в отношении конкретной характеристики объекта, например, его цвета, подтверждается наблюдением и выражается в акте приписывания свойства коричневого цвета как реальной, так и изображенной трубке, при условии, что мы условно предполагаем, что коричневая область на картине соответствует свойству коричневого цвета для трубки (мы могли бы решить, например, что коричневая область соответствует розовому цвету в реальности…).

Акт предикации состоит в приписывании сущности свойства. Такой акт эквивалентен заявлению о том, что сущность обладает свойством, что выражается посредством суждения, высказывания или утверждения. Слово «суждение» традиционно ассоциировалось с субъектом, выносящим суждение. В настоящее время термины «высказывание» и «утверждение» считаются более нейтральными или безличными в том смысле, что истинность заявления или утверждения выходит за рамки индивидуальных особенностей субъекта, выносящего суждение. К проблеме объективности мы вернемся ниже. А пока следует подчеркнуть, что вся деятельность по репрезентации зависит от успеха актов предикации и, кроме того, от истинности высказываний.

Как мы видели, пользователь должен, по крайней мере неявно, указать соответствие между некоторыми свойствами репрезентора и некоторыми свойствами целевого объекта. Точность представления репрезентором своего целевого объекта в некоторых отношениях не может быть определена с помощью какой-либо характеристики, присущей репрезентору. Предположим, что определенный знак, такой как крест или зеленая точка, в репрезентирующем артефакте должен указывать на то, что он верен своему целевому объекту в каком-либо отношении. Здесь мы создали свойство репрезентора, которое не соответствует свойству его целевого объекта и которое, следовательно, не играет репрезентативной роли. Успешная репрезентация предполагает соответствие, согласование, между представляемым объектом и его целевым объектом. То, что называется репрезентативной функцией (Da Costa and French 2003, 49), должно быть построено пользователем. Такая функция должна быть изоморфизмом или гомоморфизмом [гомоморфизм — это функция, которая сохраняет форму или структуру, но не обязательно является биективной; в качестве частного случая гомоморфизма изоморфизм — это взаимно однозначное соответствие между двумя множествами], который сохраняет форму или структуру, общую для репрезентора и его целевого объекта. Установленное структурное сходство является необходимым (но не достаточным) условием успеха репрезентации. Если мы добавим метку к изображению трубки, указывающую на то, что она в некоторых отношениях точно изображает существующие трубки, мы тем самым только создадим еще один репрезентирующий артефакт, и проблема точности будет отодвинута на шаг назад (van Fraassen 2008, 31; Ghins 2010, 527).

В примере с картиной, изображающей трубку (без надписи Магритта), кажется, что «проблема моста» решена. С одной стороны, у нас есть репрезентирующая сущность — картина, а с другой — репрезентируемая сущность — трубка. Обе сущности непосредственно воспринимаются, и мы можем сравнить их, чтобы оценить частичную точность картины по отношению к её референту. Идеалистическая дилемма разрешилась благодаря объективации ментальных идей в реальные воспринимаемые сущности, тем самым сделав представляющие объекты и их объекты обитателями одного и того же воспринимаемого мира, в котором могут быть проведены соответствующие сравнения.

Это иллюзия. Первые защитники репрезентативной концепции знания эпохи Нового времени утверждали, что мы обладаем лишь непосредственным когнитивным восприятием только наших ментальных идей или представлений. Таким образом, они отрицают, что репрезентирующие артефакты и воспринимаемые объекты могут быть познаны непосредственно. Замена ментальных идей репрезентирующими артефактами, существующими во внешнем мире, вообще не была достигнута. Сравнение репрезентирующего объекта и его целью — это не что иное, как сравнение двух ментальных представлений. Нет никаких оснований полагать, что мы имеем дело с внешними реальными сущностями.

Даже если мы избегаем обращения к ментальным репрезентациям и защищаем какую-либо версию прямого реализма в отношении картин, трубок и т. д., мы все же должны признать, что содержание познания не относится к самим репрезентирующим артефактам, а касается фактов, внешних по отношению к ним, из которых истинность некоторых предикативных утверждений, безусловно, является наиболее важной. Репрезенторы не являются основными переносчиками знания. Что мы изначально знаем, так это то, что некоторые воспринимаемые сущности, репрезенторы и цели, обладают определенными свойствами, потому что мы непосредственно их воспринимаем. Такое знание обеспечивает основу для успеха нашей репрезентативной деятельности. Я настаиваю на том, что предикативные высказывания, выражающие это знание, не основаны на репрезентации. Утверждать, что некая сущность обладает определенным свойством, не означает, что это свойство (адекватно?) представляет эту сущность, хотя и частично, и тем более, что предикатный термин представляет эту сущность как обладающую таким свойством (Ghins 2010 533; van Fraassen 2010, 553).

В науке мы часто имеем дело с теоретическими моделями, которые призваны представлять сущности, находящиеся за пределами нашей возможности их восприятия. В таких случаях перцептивное сравнение модели с предполагаемым объектом невозможно. Эпистемологическая дискуссия научного реализма основывается на убедительности доводов, которые реалист может привести в пользу веры в существование ненаблюдаемых референтов или объектов. Но прежде чем перейти к этому вопросу, необходимо обсудить вопрос объективности.