Разновидности научного реализма. М. Гинс. Избирательный научный реализм. Ч.2

[alevlakam]

2. Объективность

В своей последней книге Агацци (2014) вводит важное различие между вещами и объектами. До сих пор я в основном использовал общий и всеохватывающий термин «сущность» (entity) для обозначения вещей, объектов, событий, процессов и т. д. Вещь — это сущность в мире, обладающая большим, возможно, бесконечным числом свойств. Объект, по мнению Агацци, — это структурированный набор свойств (Агацци 2014, 284). Свойства кодируются — термин, заимствованный у Залты (1988), хотя и в другом смысле — объектом. [Абстрактные объекты Залты — это индивиды, которые одновременно кодируют и экземплифицируют свойства. Это не абстрактные объекты Агацци. Для Залты, когда конкретный объект обладает всеми свойствами, закодированными абстрактным объектом, он является физическим «коррелятом» абстрактного объекта (см. Ghins 2016a).] Абстрагируя, мы выбираем некоторые свойства вещей и тем самым конструируем объекты, которые «вырезаны из вещей» (Agazzi 2014, 89). Объект может быть абстрактным объектом или объектом только мысли, ноэмой. Но в предикативном утверждении мы, правильно или неправильно, приписываем вещи какое-либо свойство. По мнению Агацци, когда какой-либо объект воплощается (instantiated) в вещи, вещь действительно обладает всеми свойствами, составляющими этот конкретный объект.

“Научные объекты существуют так, как существуют абстрактные объекты (т.е. как интеллектуальные конструкции), кодирующие определенные свойства, не будучи полностью абстрактными, поскольку они экземплифицируются (exemplified) (с определенным пределом точности) конкретно существующими объектами” (Agazzi 2014, p. 104, n. 48)

Однако вещь нельзя свести к объекту, поскольку вещь обладает также и свойствами, которые не присущи объекту, воплощением которого она является. Более того, воплощение объекта вещью не обязательно должно быть точным в том смысле, что свойство объекта может лишь приблизительно соответствовать свойству вещи. Таким образом, объект конструируется путем принятия определенной точки зрения на вещь, некоторой перспективы. Объект не может кодировать все свойства вещи. Предикативные утверждения, которые приписывают свойства объекта вещи, передают лишь частичное знание о последней.

Когда мы пытаемся репрезентировать некоторые наблюдаемые целевые сущности, мы аналогичным образом отсекаем некоторые релевантные аспекты этих объектов и связываем их с некоторыми свойствами наших репрезенторов. Делая так, мы репрезентируем объекты, а не вещи. [Хотя целью наших репрезентаций являются вещи, мы репрезентируем лишь некоторые их аспекты, то есть структуры или объекты (см. Ghins 2010).] В дальнейшем, чтобы прояснить понятие объективности, моей отправной точкой будет наше восприятие перцептивного присутствия вещей. Таким образом, я не буду начинать обсуждение с наших репрезентирующих артефактов, как я в основном делал выше. В отличие от Канта и сторонников репрезентативной концепции знания, я придерживаюсь прямого реализма в отношении обычных воспринимаемых вещей. Этот прямой реализм или реализм здравого смысла разделяет также такой эмпирист, как ван Фраассен (2008, 3), хотя он, что важно, ссылается на «наблюдаемые явления» (observable phenomena), а не на вещи. [Слово «явление» неизбежно подразумевает нечто, что видится (appears) мне или нам, тогда как слово «вещь» сразу же заставляет нас думать о чем-то во внешнем мире.] Из этих явлений мы извлекаем то, что ван Фраассен называет «видимостями» (appearances) (2008, 8). Видимости представляют собой некоторую аналогию с объектами Агацци, поскольку они конструируются путем принятия взгляда с определенной перспективы на наблюдаемые явления.

В каком смысле мои репрезентации могут быть объективными? Когда пользователи соглашаются с тем, что представление адекватно или точно представляет свою цель в некоторых аспектах, мы получаем объективность в «слабом» смысле интерсубъективности (Agazzi 2014, 51 и далее). Но такое согласие само по себе не гарантирует, что в мире существует нечто, воплощающее соответствующие свойства, то есть те аспекты, которые были выбраны при построении объекта репрезентации. Интерсубъективное согласие не подтверждает утверждение о существовании во «внешнем мире» чего-либо, обладающего свойствами, соответствующими свойствам, закодированным в объекте репрезентации. Такое соответствие Агацци называет «сильной» объективностью. Разумеется, я признаю, что мы можем коллективно ошибаться в приписывании свойств вещам. Таким образом, я поддерживаю фаллибилизм.

Ван Фраассен прекрасно осознает важность достижения строгой объективности. Однако он придерживается репрезентативной концепции знания, хотя и не в классическом психологическом смысле, в котором репрезентации рассматривались как идеи разума. Следовательно, он должен предложить решение «проблемы моста», которую он называет «возражением о потере реальности» («the loss of reality objection»), согласно которому наши репрезенторы, наши научные модели, не имеют отношения ни к чему внешнему.

«Как абстрактная сущность, такая как математическая структура, может быть репрезентацией чего-нибудь не абстрактного, чего-нибудь, существующего в природе?» (van Fraassen 2008, 240)

Его ответ прагматичен и сводится к «растворению» возражения о потере реальности. Когда я утверждаю, что мое представление адекватно рассматриваемому явлению, я также утверждаю, что мое представление адекватно рассматриваемому явлению в моем собственном представлении (ван Фраассен 2008, 253–261). Я не могу утверждать, что мой график адекватен эволюции популяции оленей в Принстоне в моем собственном представлении, и одновременно отрицать, что он корректно отражает эту эволюцию. Если я так поступлю, я впаду в прагматическую непоследовательность.

Я охотно признаю, что индексикальный компонент в деятельности по репрезентации, которая осуществляется мной или нами, мешает мне занять позицию «всевидящего ока» и наслаждаться всеобъемлющим обозреванием как моего графика, так и популяции оленей. Однако такая трудность возникает только тогда, когда знание отождествляется с представлением (репрезентацией). Такая эпистемологическая позиция подразумевает, что возражение о потере реальности должно быть преодолено путем прагматического подхода.

Более того, даже если мы, как это делаю я, признаем, что в рамках репрезентативной концепции знания возражение о потере реальности прагматически разрешается, могут возникнуть сомнения в нашей способности познавать реальные вещи посредством наших репрезенторов, прежде всего, если мы примем то, что я назову предикативной концепцией знания. Согласно последней концепции, которую я предпочитаю, знание — это приписывание вещам свойств, которые они экземплифицируют, и наличие веских оснований для такого приписывания. Такие акты предикации выражаются в утверждениях типа «В момент времени t0 популяция оленей в Принстоне равна n0». В рамках репрезентативной концепции знания сильная объективность сводится к слабой объективности, и проблема моста исчезает или «растворяется», как метко заметил ван Фраассен. Поскольку мы не можем вознестись на божественный пьедестал, мы навсегда ограничены областью интерсубъективности или слабой объективности. Однако такое ограничение является следствием ошибочного философского тезиса, согласно которому знание — это репрезентация.

Следует отметить, что адекватность в понимании ван Фраассена не следует путать с истинностью, и уж тем более с истинностью в смысле соответствия. Для него адекватность сводится к слабой объективности, то есть к инвариантности некоторых аспектов объектов относительно конкретных точек зрения или перспектив различных пользователей одних и тех же репрезенторов. Для ван Фраассена репрезентация является адекватной или объективной, если она точно репрезентирует свой референт в том смысле, что были реализованы обычно согласованные процедуры проверки и достигнут консенсус относительно их результатов. В отличие от ван Фраассена, я настаиваю на том, что точность репрезентации основывается на истинности некоторых предикативных утверждений, которые приписывают вещам свойства.

3. Истинность

Я полагаю, что истинность является свойством утверждений [см. Agazzi (2014, 194).] и защищаю корреспондентный подход к истине. Теперь я хочу подчеркнуть различие, которое я провожу между теорией истины и подходом к истине. [см. также Ghins (2010, 527).] Теория истины пытается точно сформулировать соответствие между утверждением и тем, что делает его истинным, его фактором истинности (truth maker) (как в «Логико-философском трактате» Витгенштейна). Следует признать, что до сих пор не было предложено ни одной полностью удовлетворительной теории истины как соответствия. Тем не менее, это не является достаточной причиной для отказа от корреспондентного подхода к истине, согласно которому фактором истинности утверждения является реальный факт. В случае предикативного утверждения его фактором истинности является тот факт, что данная сущность обладает определенным свойством, упомянутым в утверждении. Такой корреспондентный подход к истине можно кратко обосновать, указав на возможность ошибки, когда утверждение «конфликтует» (clashes), как выразился Поппер, с реальностью. Тогда мы вынуждены признать свою ошибку.

Таким образом, я утверждаю, что истинность — это реляционное свойство утверждений. Однако я считаю, что истинность абсолютна, а не относительна. Безусловно, истинность утверждения относительна к существованию факта, который делает его истинным (Agazzi 2014, 229). Но истинность не относительна к тому, во что мы можем верить или с чем можем согласиться, и не зависит от аргументов, приводимых в поддержку убеждения. Последний взгляд на истинность является эпистемическим и, следовательно, относительным к тому, что мы можем считать хорошим обоснованием. Напротив, существование фактов не зависит от аргументов или доводов. Было бы неправильно возражать, что абсолютность истинности противоречит фаллибилистскому подходу. Мы можем верить, что данное утверждение истинно, даже когда нет ни одного факта, который делал бы его истинным, и, следовательно, утверждение ложно. Абсолютную истинность не следует путать с абсолютной уверенностью. Абсолютный характер истины является неотъемлемой частью корреспондентного подхода к истине. Абсолютная уверенность, с другой стороны, отражает состояние ума догматичного человека, который утверждает, что некоторые убеждения неопровержимы. Но это не обязательно означает, что он не способен привести аргументы в пользу их истинности. Как известно, Декарт пытался определить критерии, которые гарантировали бы, что некоторые из наших идей будут точными представлениями, исключающими любую возможность сомнения. Важно отметить, что предложенные Декартом критерии, а именно ясность и отчетливость, являются внутренними для самих идей. Действительно, догматизм может быть поддержан только внутренними аргументами.

Напротив, корреспондентный подход к истине делает поддержку догматизма весьма сложной, поскольку обращение к какому-либо внешнему авторитету привело бы к неудержимому регрессу. Как можем мы обосновать истинность (в смысле соответствия) того, что данный авторитет является неоспоримым гарантом истины?

Корреспондентный подход к истине может считаться реалистическим, поскольку истинность утверждения определяется его реальностью. Более того, это существенный компонент любой реалистической позиции. Любой подлинный реалист должен утверждать, что есть вещи, которые существуют независимо от нашего языка, нашего разума и т. д., и что некоторые из таких вещей доступны нам в когнитивном плане. Следовательно, реалист должен быть одновременно как реалистом в отношении сущностей, верящим в существование внешних независимых сущностей, так и реалистом в отношении утверждений, верящим в истинность или ложность предикативных утверждений о вещах в силу свойств, которыми фактически обладают эти внешние вещи.

4. Научный реализм

В моем понимании, избирательный научный реализм утверждает, что некоторые утверждения о ненаблюдаемых объектах, относящиеся к научным теориям, являются истинными или ложными в зависимости от существования внешних вещей, и, кроме того, что мы иногда можем привести веские основания для убежденности в истинности этих утверждений, даже если они говорят о вещах, свойства которых доступны только с помощью инструментов. Таким образом, научный реализм включает в себя два основных утверждения. На онтологическом уровне научный реализм привержен существованию внешних вещей, то есть вещей, существование которых не зависит от нашего языка и внутренних состояний ума, таких как мысли, убеждения, представления, желания и так далее. На эпистемологическом уровне научный реализм утверждает, что у нас есть веские основания верить в реальность некоторых ненаблюдаемых объектов, которые действительно обладают некоторыми свойствами, приписываемыми им нашими теориями. Задача реалиста состоит в том, чтобы сформулировать критерии для отбора тех объектов, постулируемых нашими теориями, которые заслуживают того, чтобы называться «реальными».

В целом, я рассматриваю теории как состоящие из двух основных компонентов: моделей и утверждений. Научные модели — это артефакты. Они представляют собой возможные репрезенторы конкретных объектов. Как правило, модели представляют собой математические структуры, состоящие из набора элементов, составляющих область определения структуры, и отношений между элементами этой области. При соблюдении определенных условий двумерная кривая функционирует как представление конкретного объекта. Ее элементы — это точки, которые должны соответствовать парам свойств, заданных координатами, например, количество оленей в некоторой области в определенный момент времени, соответствующих целевому объекту, такому как популяция оленей в определенной области вокруг Принстона. Здесь отношения между точками кривой носят пространственный характер, а ее форма предоставляет некоторую информацию об изменении популяции оленей во времени.

Для построения графика необходимо измерить некоторые выбранные свойства объекта, вырезанного из намеченной вещи (цели). Как правило, модели данных создаются посредством измерительных операций с помощью приборов. Эти приборы предоставляют данные, то есть наблюдаемые объекты, такие как цифры на экране, совпадения стрелки с черными линиями, связанными с числами на экране, цветные поверхности (например, изображения микроскопа) и т. д. Эти данные должны быть интерпретированы таким образом, чтобы они могли предоставить информацию о свойствах целевого объекта. В процессе измерения можно выделить как минимум четыре этапа: идентификация цели, наблюдение за целью (наблюдательное взаимодействие), создание модели данных и, наконец, получение информации о цели, предоставляемую моделью данных. Кратко рассмотрим эти четыре этапа на примере определения числа Авогадро Жаном Перреном.

В экспериментах Перрена целевой вещью исследования являются эмульсии — смеси жидкостей и мелких частиц, находящихся в броуновском движении. На этом этапе реалист предполагает, что частицы и жидкость существуют. Частицы идентифицируются косвенным наблюдением с помощью прибора: микроскопа. После идентификации цели мы собираем данные — микроскопические изображения эмульсии на разной высоте. Здесь взаимодействие, очевидно, носит оптический характер. Затем, и это третий шаг, мы должны выбрать свойства, которые будут измеряться. Наша цель — ответить на следующий вопрос: является ли жидкость непрерывной или состоит из дискретных частиц, а именно молекул? (Молекулы в данном контексте считаются неделимыми, то есть рассматриваются как атомы). Точнее, мы хотим измерить концентрацию этих частиц в зависимости от высоты их положения в среде. Распределение частиц и их высота — это свойства, которые мы можем наблюдать (с помощью микроскопа) и измерять. Таким образом, мы можем построить график (как в случае с популяцией оленей), который отображает изменение концентрации частиц в зависимости от высоты. Этот график представляет собой экспоненциальную функцию, которая точно выражает, как концентрация частиц уменьшается с высотой (на рисунке ниже (Perrin 1913, 144) показано уменьшение концентрации частиц с увеличением высоты). На этом этапе у нас есть модель данных, а именно набор результатов измерений, организованных в виде экспоненциальной функции.

Что же эта модель данных говорит нам об эмульсии и, что особенно важно, о природе жидкости? Если говорить коротко (подробное изложение рассуждений Перрена см. в статьях Псиллоса (2011) и (2014)), модель данных позволяет определить значение числа Авогадро, которое является конечным числом. Следовательно, жидкость состоит из молекул, которые можно сосчитать. Материя не является непрерывной, и атомная гипотеза подтвердилась.

Но что же такого особенного в экспериментах и ​​аргументах Перрена? Что делает их такими убедительными? Опирается ли Перрен на выведение наилучшего объяснения (ВНО), которое является излюбленным приемом реалистов для повышения нашей уверенности в существовании ненаблюдаемых конкретных объектов? Да, но не только на него, как я собираюсь доказать. Существование молекул, безусловно, объясняет, совместно с дополнительными гипотезами, почему данные организованы в виде экспоненциальной функции. Но более того, это объяснение носит причинно-следственный характер. Распределение (и движение) частиц причинно обусловлено столкновениями с молекулами жидкости. Наличие такой причинно-следственной связи подтверждается тем, что не существует другого разумного объяснения распределения частиц, поскольку альтернативные объяснения имеют очень низкую степень вероятности. Почему? Потому что значение N, полученное Перреном, согласуется со значениями, полученными различными, независимыми методами измерения числа Авогадро. Перрен говорит о «чуде согласованности»: крайне маловероятно, что эти методы дали бы примерно одинаковый результат, если бы материя была непрерывной.

Однако как антиреалисты, так и реалисты высказывали возражения против убедительности ВНО (частным примером которого является аргумент «не бывает чудес», NMA), даже в его более сильной — причинной — версии. Некоторые из этих возражений являются прямым следствием твердой эмпирической позиции, такой как позиция ван Фраассена, которая исключает из области знания любые утверждения о сущностях, не наблюдаемых нашими невооруженными органами чувств. Перрен был хорошо осведомлен о подобных возражениях:

«Ощущение — единственная реальность при условии, что все возможные ощущения связаны с фактическими ощущениями». (1903, p. X)

Поскольку слово «ощущение» обычно относится к чему-то внутреннему и ментальному, я перефразирую совет Перрена следующим образом: мы имеем право верить в существование объектов только в том случае, если они в принципе доступны для наблюдения или восприятия. Такое ограничение соответствует довольно строгим эмпирическим требованиям. Оно подразумевает, что мы можем рационально верить в существование сущности только в том случае, если она обладает хотя бы одним воспринимаемым свойством: недостаточно того, что существование этой сущности является неотъемлемым элементом единственно возможного объяснения некоторых данных. Даже если нам каким-то образом удалось доказать, что предложенное объяснение является единственно приемлемым (и тем более наилучшим из доступных…), этого недостаточно, чтобы обосновать нашу веру в существование ненаблюдаемых сущностей и истинных утверждений о них. Эти сущности должны обладать свойствами, которые совпадают со свойствами, которыми обладают обычно наблюдаемые вещи или, по крайней мере, похожи на такие свойства. В противном случае было бы невозможно сделать видимым, как утверждает Перрен, движение молекул. Видимым, но не фактически наблюдаемым через микроскопы, доступные во времена Перрена. Как он утверждает, поведение частиц, наблюдаемое под микроскопом, делает видимым движение молекул подобно тому, как плавающая пробка лучше, чем корабль, показывает движение морских волн (1909, 353).

Во избежание путаницы я введу различие между двумя категориями ненаблюдаемых свойств. Первая категория включает свойства, идентичные или сходные с воспринимаемыми свойствами повседневных вещей, но которые нельзя наблюдать из-за отсутствия соответствующих инструментов или других препятствий. Назовем их «наблюдаемыми в принципе» (Н-свойства). Действительно, предполагается, что молекулы обладают такими свойствами, как размер, скорость, ускорение и т. д., которые в принципе были воспринимаемы во времена Перрена и которыми также обладали наблюдаемые вещи, такие как бильярдные шары. Такие свойства в настоящее время доступны для наблюдения и измерения с помощью более мощных научных приборов. Второй класс свойств, который я назову «чисто теоретическими» (ЧТ-свойства) [Н-свойства, приписываемые молекулам, безусловно, являются теоретическими, поскольку они относятся к объектам, постулируемым теорией. Вот почему я использую прилагательное «чисто» для обозначения теоретических свойств, которые выходят за рамки любой возможности косвенного наблюдения] состоит из свойств, которые находятся за пределами досягаемости любого возможного восприятия, даже с помощью самых мощных инструментов, таких как свойства «странности» и «очарования» в физике элементарных частиц. Они могут быть измеримы, но слишком далеки от нашего обычного перцептивного опыта.

Такая версия научного реализма кажется довольно ограничительной. Существование ненаблюдаемых объектов можно обосновать только в том случае, если они обладают некоторыми (хотя и не обязательно единственными) свойствами, которые относятся к тому же типу, что и свойства обычных наблюдаемых вещей, а именно, Н-свойствами. Научный реализм можно обосновать в отношении ненаблюдаемых объектов только в том случае, если их ненаблюдаемый характер обусловлен тем, что досягаемость нашего непосредственного восприятия ограничена и тем, что сегодня у нас нет достаточно мощных приборов, чтобы сделать эти свойства доступными для восприятия. Я понимаю, что такая позиция ставит под сомнение существование таких свойств, как странность, очарование, барионное число, внутренний спин и т. д., поскольку эти свойства не имеют аналогов в обычном опыте. Тем не менее, научный реалист все еще может рационально верить в существование таких объектов в той мере, в какой они обладают некоторыми Н-свойствами. Таким образом, существование кварков с определенной массой можно обосновать, поскольку (как я буду утверждать) масса является Н-свойством. Однако можно оставаться скептиком в отношении наличия у них некоторых экзотических свойств, таких как очарование, странность и т. д., которые являются ЧТ-свойствами. Если это так, то предлагаемая мной версия научного реализма не так уж и ограничительна. В физике, дисциплине, которая постулирует объяснительные объекты, наделенные свойствами, наиболее далекими от обыденного опыта, подавляющее большинство постулируемых объектов действительно обладают одним или несколькими Н-свойствами.

В заключение этого раздела давайте подведем итоги философских выводов, сделанных на основе экспериментов и рассуждений Перрена, сформулировав четыре условия или требования, которым должна удовлетворять убедительная аргументация в пользу существования ненаблюдаемых объектов:

1. Требование наблюдаемости в принципе: объекты, которые не воспринимаются непосредственно, должны обладать некоторыми Н-свойствами (по меньшей мере, одним…), которые идентичны или подобны непосредственно наблюдаемым свойствам обычно воспринимаемых вещей (например, скорость бильярдного шара) и, следовательно, в принципе поддаются наблюдению с помощью соответствующих научных приборов.

2. Требование измеримости: Н-свойства должны быть количественно измеримы с помощью соответствующих приборов (таких как микроскоп). [Марио Алаи (2010, 672) упоминает метод измерения, используемый Перреном для определения верхнего предела размера молекул, который основан исключительно на индуктивном выводе]

3. Требование причинности: Н-свойства этих объектов причинно обусловливают наблюдаемые данные и, следовательно, дают им объяснение. [Следует признать, что Н-свойство часто играет причинную роль только совместно с некоторыми ЧТ-свойствами. Каждое требование необходимо, но ни одно из них само по себе не является достаточным.]

4. Требование согласованности: различные и независимые экспериментальные методы измерения этих свойств должны давать результаты, которые согласуются (в пределах допустимого приближения).

Взятые вместе, эти четыре требования являются необходимым и достаточным условием для обоснования убеждения в том, что научный объект обладает данным свойством. Всем этим требованиям удовлетворяет аргументация Перрена в пользу существования молекул и истинности атомной гипотезы. Казалось бы, можно возразить, что некоторые свойства, которые в принципе считаются наблюдаемыми, такие как наличие массы, не могут считаться таковыми. Действительно, история науки учит нас, что ученые с большим трудом пришли к согласию относительно точного определения понятия массы. Однако, как только масса определена (а также и до этого…), легко эмпирически установить, что привести в движение свинцовый шар сложнее, чем деревянный. Такое различие очевидно, поскольку свинцовый шар имеет большую инерционную массу, чем деревянный (при равных объемах). Эти непосредственные наблюдения позволяют утверждать, что свойство инерционной массы является Н-свойством. Более того, мы наблюдаем, что шар оказывает большее давление на руку, если он сделан из свинца, а не из дерева. Это показывает, что они имеют разные гравитационные массы. Исходя из этих простых примеров, мы можем сразу заключить, что существует связь между инерциальной и гравитационной массой, не вдаваясь в сложные теоретические рассуждения о гравитации.

Четыре упомянутых выше требования дают основания для убедительной версии избирательного научного реализма. Как мы можем выйти за рамки экспериментов Перрена и установить всеобщность этих четырех требований? Ответ прост: на основе нашего обычного перцептивного опыта. Наша следующая задача — показать, что эти четыре требования составляют основу любой аргументации в пользу реальности обычно наблюдаемых сущностей, которые пока еще не наблюдались [(?) здесь, по-видимому, опечатка/ошибка: вместо «обычно наблюдаемых» (commonly observable) надо «в принципе наблюдаемых» (observable in principle)].