Разновидности научного реализма. М. Буццони. Устойчивость и научный реализм. Ч.2

[alevlakam]

4. Устойчивость, интерсубъективная воспроизводимость и научный реализм

Хотя во избежание путаницы необходимо различать вышеупомянутые виды устойчивости (см. Woodward, 2006), мы не должны допускать противоположной ошибки, пренебрегая тем важным фактом, что существует сходство между этими видами. Что касается эпистемологической значимости устойчивости как стабильности, наиболее важным моментом является то, что устойчивость механизма (или организма, если рассматривать его с механистической точки зрения) тесно связана с понятием интерсубъективной воспроизводимости, которая, возможно, является главной опорой научного экспериментирования.

Как уже подчеркивали многие авторы — от Фреге до Пуанкаре, от Витгенштейна до Поппера, — конкретное или единичное событие перцептивного восприятия (например, мое собственное восприятие лежащего передо мной чистого листа бумаги) не только абсолютно достоверно, но и неизбежно субъективно и приватно, поскольку недоступно никому другому. Как таковое, оно не имеет права на существование ни в науке, ни в эмпирическом знании в целом. Такое восприятие принадлежит субъекту, а не объекту, и по этой причине оно в принципе не поддается интерсубъективной проверке. Как справедливо заметил, например, Поппер, мы не воспринимаем всерьез даже собственные наблюдения, если они в принципе не поддаются интерсубъективной проверке (Поппер 1959[2002], 45). Поразмыслив, можно сказать, что рассматривать такое восприятие как свойство какого-либо эмпирического объекта — все равно что считать его всего лишь галлюцинацией. Если кто-то увидит льва в комнате дома, он(а), возможно, посмотрит ещё раз и/или попросит кого-нибудь проверить, видит ли тот то же самое, потому что в этом восприятии есть что-то явно странное, или даже невозможное. Если же позже никто не сможет обнаружить никаких следов льва, он(а) поймет, что видел(а) галлюцинацию, какой бы пугающей она ни была.

Если, в соответствии с представленной в предыдущем разделе хакинговской интерпретацией реализма, мы рассматриваем интерсубъективную воспроизводимость с точки зрения технико-экспериментальной концепции знания, то наш тезис можно сформулировать так: мы не считаем, что наши собственные наблюдения относятся к чему-то реальному, если они в принципе не воспроизводимы и, следовательно, не поддаются интерсубъективной проверке в отношении взаимодействия человека с окружающим миром. [Этот тезис, безусловно, носит в целом прагматический характер, но многие авторы рассматривали его как более общую характеристику понятия объективности: см. [например, Янич (1997): 315 и Агацци (2014): 76.] С этой точки зрения, важность концепции устойчивости как таковой в науке заключается в том, что она тесно связана с интерсубъективно проверяемой воспроизводимостью: интерсубъективно постоянная и стабильная воспроизводимость является в конечном счете наиболее ценным свидетельством независимого существования конкретных эмпирических объектов (и их свойств) и, следовательно, истинности утверждений, которые к ним относятся.

Но что насчет устойчивости как согласованности? Связана ли она также с интерсубъективной воспроизводимостью как важнейшим столпом научного эксперимента?

По крайней мере, существует важный смысл, в котором устойчивость как согласованность является ценным ключом к пониманию реальности как тесно связанной с интерсубъективной воспроизводимостью, и этот смысл позволит нам оценить ограничения возражений, упомянутых в конце раздела 2. В этом разделе я сосредоточусь на первом возражении; обсуждение второго я отложу до следующего раздела.

Первое возражение заключалось в том, что рассуждения об устойчивости как согласованности не обеспечивают независимого эпистемологического обоснования, если отсутствуют минимально надежные данные наблюдений или процедуры; по этой причине требование устойчивости должно быть дополнено требованием «минимальной надежности». (Hudson 2014, 18).

Следует согласиться с Хадсоном, что воспроизводимость устойчивости как согласованности является надежной только в том случае, если эта воспроизводимость уже имеет место, по крайней мере в некоторой степени, на уровне устойчивости как стабильности. Следовательно, мы должны признать, что в этом важном смысле устойчивость как согласованность предполагает устойчивость как стабильность. Подтверждение надежности каждой отдельной процедуры эксперимента — это первый шаг, который необходимо предпринять перед проверкой того, согласуются ли различные процедуры эксперимента. К аргументам Хадсона о важности устойчивости как стабильности я бы даже добавил следующий: неважно, сколько предполагаемых доказательств у нас может быть, они, при прочих равных условиях, менее надежны, чем те же самые доказательства, один или несколько элементов которых уже были подвергнуты новым и, возможно, более строгим проверкам. Но, если немного подумать, становится очевидно, что верно и обратное.

Возьмем, к примеру, чувственное восприятие в повседневной жизни. С одной стороны, устойчивость как стабильность должна присутствовать уже на уровне повседневной жизни, когда, например, чтобы повысить надежность сделанных нами суждений, мы должны снова и снова видеть одно то же или слышать один и тот же звук. Если бы определенная интерсубъективная воспроизводимость того, что воспринимается органами чувств по отдельности, не предполагалась с самого начала, добавление второй воспроизводимости для повышения надежности первой было бы бессмысленным.

С другой стороны, если бы не была обеспечена определенная интерсубъективная воспроизводимость устойчивости как согласованности — то есть, согласованности, с которой различные доказательства указывают на один и тот же вывод, — то улучшение степени воспроизводимости каждого доказательства было бы столь же бессмысленным. Мы уверены в воспроизводимости результатов любого из наших вмешательств в реальность (устойчивость как стабильность), если различные вмешательства стабильно согласованы, то есть, если устойчивость как согласованность сама по себе интерсубъективно воспроизводима в достаточной степени — достаточной для наших целей. Тот факт, что с такими предметами домашнего хозяйства, как мука, сахар, молоко, яйца и изюм, можно обращаться с высокой воспроизводимостью, не был бы «фактом» (строго говоря, они были бы для нас абсолютно бесполезны!), если бы они не рассматривались как стабильно согласованные, то есть как органично вписанные во всю нашу (в данном случае, бытовую) жизнь. Поэтому, вопреки мнению Хадсона, устойчивость как согласованность столь же фундаментальна, как и устойчивость как стабильность.

Этот момент также можно наглядно проиллюстрировать кратким анализом понятия научного эксперимента, который в некоторой степени отражает единство и различие двух смыслов устойчивости, которое мы отстаивали. Для этого мы можем принять определение эксперимента, данное Махом. Обсуждение определения Маха слишком сильно отклонило бы меня от моей нынешней цели. Я просто приму его поскольку оно, на мой взгляд, является жизнеспособным определением эксперимента.

Как писал Мах, научный эксперимент основан на методе вариации (Methode der Variation), при котором некоторые переменные систематически изменяются для того, чтобы установить, какая между ними существует зависимость, если таковая вообще имеется:

Основной метод эксперимента — это метод вариации. Если бы каждый элемент можно было варьировать по отдельности, это было бы относительно простым делом: систематическая процедура быстро выявила бы существующие зависимости. Однако элементы обычно связаны между собой группами, некоторые можно варьировать только вместе с другими: каждый элемент обычно подвержен влиянию нескольких других, причем по-разному. Таким образом, нам приходится комбинировать вариации, и с увеличением числа элементов количество комбинаций, которые необходимо проверить экспериментальным путем, растет так быстро (это показывает простой расчет), что систематическое рассмотрение проблемы становится все более сложным и в конечном итоге практически невозможным. (Mach 1905)

Что касается собственно устойчивости как стабильности, то ее важность для научного эксперимента очевидна из того факта, что воспроизводимая процедура, выявляющая «существующие зависимости», является частью того, что делает эксперимент хорошим, то есть экспериментом, на основании которого можно сделать обоснованные выводы. От экспериментов Галилея с вакуумом до экспериментов в квантовой физике, где мы можем установить связи не между событиями, а только между распределениями частот наблюдаемых событий (об устойчивости в квантовой физике см. De Raedt et al. 2014) — экспериментатор, на основе гипотетического плана действий, определенным образом вмешивается в некоторые аспекты (или переменные) эксперимента и отмечает соответствующие изменения некоторых других из них. Во всех случаях именно воспроизводимость (возможно, только статистически значимая) является элементарным условием научной значимости.

Однако, может ли при этом экспериментатор действовать, вообще не обращаясь к концепции устойчивости как согласованности? Мне кажется, что нет, и по следующим причинам.

Метод вариации Маха работает только при условии отсутствия возмущающих сил, и для того, чтобы предположить наличие этого условия с достаточной для своих целей степенью достоверности, экспериментатор может быть вынужден выйти за рамки ограниченного понимания устойчивости как стабильности, рассматриваемого здесь. Как заметил Мах, обычно ученый может варьировать некоторые элементы только вместе с другими, поскольку они взаимодействуют с несколькими другими, и по-разному. По этой причине нам приходится «комбинировать вариации» (Мах 1905), то есть нам приходится комбинировать и сравнивать различные экспериментальные воздействия на разных экспериментальных установках и в разных лабораториях, чтобы отличать в системе коррелированных переменных причинно-следственные связи от тех, которые не являются причинно-следственными, и, следовательно, причинно-зависимые переменные от причинно-независимых.

Простое варьирование условий в одной и той же экспериментальной системе, очевидно, служит цели повышения устойчивости как стабильности, но изменение экспериментального оборудования и/или лаборатории явно имеет отношение к цели повышения степени устойчивости как согласованности, в надежде, что факты уже экспериментально установленные (и по этой причине уже относительно независимые) окажутся воспроизводимо согласованными друг с другом. Это следует из того факта, что законы природы в принципе должны быть конкретно экземплифицированы в функционировании «технических машин» или технических устройств, созданных и освоенных учеными, в которых этот закон присутствует и действует в контролируемой форме (например, маятник для законов маятникового движения; детерминированные измерительные приборы для законов свободного падения и т. д.). Но если законы природы могут существовать только будучи экземплифицированными конкретными техническими приборами или измерительными инструментами, в которых эти законы действуют в воспроизводимой форме, то изменение экспериментального оборудования и/или лаборатории влечет за собой изменение закона, и, строго говоря, если это приводит к успеху в воспроизведении того же результата, то это влечет за собой распространение старого закона на новую область явлений.

Мы можем проиллюстрировать этот момент с несколько иной точки зрения. Как справедливо отметил Гудинг,

Каждая проверка того, что можно назвать одной и той же теорией, в разных лабораториях будет задействовать разные фоновые знания, необходимые предположения, местные ресурсы и компетенции […] Экспериментирование в значительной степени заключается в выявлении только тех предположений, которые имеют значение в том мире, каким он проявляется в данной конкретной лаборатории. (Gooding 1992, 69).

По мнению Гудинга, для получения хорошо воспроизводимого и показательного эксперимента ученым необходимо устранить «непокорность природы» (nature’s recalcitrances), которая, с одной стороны, мешает им в поиске общности, а с другой — указывает на несоответствие между теорией и практикой и помогает выявить те аспекты мира, которые являются специфическими для условий конкретной лаборатории в конкретный момент времени. (ср. Gooding 1992, 69).

Теперь, если немного подумать, становится очевидным, что если ученые могут воспроизвести экспериментальный результат в разных лабораториях — с разными базовыми знаниями, исходными предположениями, местными ресурсами и компетенциями, — это значит, что они, в принципе, уже вышли за рамки понятия устойчивости как стабильности в обычном понимании.

Безусловно, существует огромная разница между, с одной стороны, обобщением и распространением закона за пределы ограничивающих условий одной лаборатории, и, с другой стороны, физикой Ньютона, которая объединила, по словам Уэвелла, «отдаленные и несвязанные области» (Whewell [1840] 1847, том 2, стр. 65), такие как законы Кеплера, тот факт, что планеты слегка возмущают движение друг друга, возмущения Луны и планет Солнцем и друг другом, факт прецессии равноденствий и т. д. Но эта разница, какой бы большой она ни была, носит лишь степенной, а не концептуальный характер. Распространение важных экспериментов на разные лаборатории и объединение разрозненных явлений различаются только степенью, а не по сути.

Наконец, тот же результат может быть достигнут и другим способом. Полани указал, что воспроизводимость может зависеть «от наличия неизвестного и неконтролируемого фактора, который появляется и исчезает с периодичностью в месяцы или годы и может варьироваться от одного места к другому» (Polanyi 1946, 79). С одной стороны, это вовсе не опровергает наш предыдущий аргумент, согласно которому интерсубъективная воспроизводимость может рассматриваться как наиболее ценный ключ к существованию независимого эмпирического содержания, если рассматривать её в контексте взаимодействия человека с окружающим миром. С этой точки зрения замечание Полани означает лишь то, что конечным критерием утверждений об опыте может быть только опыт, и именно по этой причине в экспериментальном знании не может быть окончательной уверенности, как и в любой другой области человеческой жизни. Мы никогда не сможем достичь абсолютной уверенности, поскольку степень уверенности, к которой мы можем прийти, всегда зависит от того, насколько мы способны сделать наш опыт интерсубъективно воспроизводимым, и, точнее, от степени, достаточной для наших практических целей.

С другой стороны, именно возможность рассматривать любую экспериментальную воспроизводимость как простое совпадение подразумевает невозможность свести интерсубъективную воспроизводимость к устойчивости как стабильности. Опять же, устойчивость как стабильность должна быть дополнена некоторой степенью устойчивости как согласованности.

По этой причине утверждать, как это делает Хадсон, что всегда лучше пытаться повысить надежность одной процедуры, чем исследовать сходимость к одному и тому же результату различных процедур (см., например, Hudson 2014, 7–8), — это не только поспешное и поверхностное обобщение, но и ошибочное утверждение. В самом деле, вопреки Хадсону (ср. Hudson 2014, 145, где он ссылается на существование темной материи), следует признать, что повышение надежности одной процедуры вряд ли является решающим или достаточным, если рассматривать ее изолированно. В этом смысле Солер права, жалуясь на то, что Хадсон лишь демонстрирует недостатки того, что она метко называет «слепой устойчивостью» (Soler 2014, 210), то есть формы устойчивости, которая претендует на то, чтобы быть единственным методом интерпретации интерсубъективной воспроизводимости как отличительной черты того, что мы считаем реальным (или, что то же самое, того, что мы с большей или меньшей степенью уверенности утверждаем как истинное).

Следовательно, не является фатальным возражением то, что рассуждения об устойчивости как согласованности не могут быть обоснованы с точки зрения эпистемологии, если отсутствует минимально надежная процедура наблюдения (которая является выражением устойчивости как стабильности), поскольку в науке важна не сама устойчивость как согласованность, а лишь синергия (или, если хотите, надежность более высокого порядка) между устойчивостью как согласованностью и устойчивостью как стабильностью, которые являются двумя взаимодополняющими аспектами одной и той же технико-экспериментальной воспроизводимости в ее более общем смысле. Устойчивость как стабильность, если понимать ее как аспект экспериментальной воспроизводимости, не является альтернативой устойчивости как согласованности, но это одно из важнейших требований, которым должно соответствовать полученное доказательство, прежде чем вступать в отношения согласованности, которые остаются существенной интеграцией в поиске более надежных знаний. То, что Хадсон считает «ключевой частью» своей критики устойчивости (Hudson 2014, 6), — это лишь основание для утверждения, что недостаточно различать два значения устойчивости; необходимо также связать их друг с другом.

Таким образом, устойчивость как стабильность результатов — это лишь один аспект отношения, но аспект, который в конкретном случае должен быть, по крайней мере в принципе, неразрывно связан с другим аспектом, то есть устойчивостью как согласованностью различных доказательств. По этой причине ученые ищут и взаимозависимость, и взаимный рост и развитие, то есть синергию двух элементов, на которых основаны вышеупомянутые смыслы устойчивости.

Подведём итог: устойчивость как стабильность и устойчивость как согласованность — это две стороны одной и той же экспериментальной и интерсубъективной воспроизводимости, которая в этом смысле может быть правдоподобно представлена ​​как ядро ​​устойчивости в науке. Иными словами, в принципе такая интерсубъективно-экспериментальная воспроизводимость является наиболее общим условием устойчивости, которое применимо к обоим смыслам устойчивости, с которыми мы имели дело.

5. Условие независимости для устойчивости и спиральная синергия устойчивости как стабильности и устойчивости как согласованности

Однако можно возразить, что различные стратегии тестирования предполагают друг друга, образуя порочный круг. Действительно ли здесь существует порочный круг? Ответ на этот вопрос позволит правильно оценить возражение, выдвинутое в отношении условия независимости для обеспечения устойчивости.

С операциональной точки зрения легко признать, что круги бывают не только порочные, но и плодотворные, в которых происходят самокорректирующиеся или спиральные процессы, приводящие к качественно новым результатам, которые каждый процесс по отдельности не мог бы дать. Повседневная жизнь предоставляет множество примеров. Ковка молотка — хорошо известный пример в этом контексте. Для изготовления нового молотка не обязательно иметь уже имеющийся, поскольку можно использовать более простые инструменты. Хотя они похожи с некоторых точек зрения (например, с точки зрения ковки и обработки), они, тем не менее, отличаются с разных точек зрения (например, относительно их ударопрочности). И так же, как для ковки молотка не обязательно уже иметь молоток, устойчивость в первом смысле не должна быть изначально заложена для усиления устойчивости во втором смысле, и наоборот.

В знаменитой басне «Крестьянин и его сыновья» Эзоп приводит прекрасный пример из практической жизни:

Сыновья у крестьянина вечно ссорились. Много раз уговаривал он их жить по-хорошему, но никакие слова на них не действовали; и тогда он решил убедить их на примере. Он велел им принести пучок прутьев; и когда они это сделали, дал он им эти прутья все разом и предложил переломить. Как они ни силились, ничего не получилось. Тогда отец развязал пучок и стал им давать прутья по одному; и они без труда их ломали.

Басня имеет очевидный моральный и политический смысл («единство даёт силу», как заметил сам Эзоп, согласно другой версии басни), но её можно использовать для того, чтобы хорошо выразить природу устойчивости и её роль в эксперименте и экспериментальных науках. Принцип, на котором основана басня, хорошо известен также в области технических приложений — от плетения (металлических) тросов до параллельных вычислений: с одной стороны, пучок прутьев не так легко сломать, как каждый прут по отдельности; с другой стороны, их объединённая прочность зависит также от того факта, что каждый прут обладает своей собственной относительно независимой прочностью.

Как мы видели, несмотря на сходство в их интерсубъективной проверяемости, два смысла устойчивости реализуют проверяемость в разных контекстах. Это различие позволяет каждому элементу поддерживать другой (или другие) для получения нового эффекта, образуя плодотворную спираль. Тесты, устойчивые в одном смысле устойчивости, могут основываться на тестах, устойчивых в другом смысле, и наоборот, в соответствии с принципом взаимной и растущей интеграции. Несмотря на взаимную связь, методы, устойчивые в разных смыслах, могут работать вместе для практической и оперативной проверки эмпирических утверждений. Таким образом, здесь нет порочного круга.

Последнее соображение позволяет нам рассмотреть второе возражение, которое мы еще не учли: устойчивость как согласованность в науке (как и аргумент «не бывает чудес» в пользу научного реализма) может быть обоснована с эпистемологической точки зрения только в том случае, если многочисленные виды доступных и согласованных доказательств независимы друг от друга; но даже если бы было верно, что какое-либо отдельное доказательство является весьма надежным, все равно было бы очень трудно, или совсем невозможно, установить, когда выполняется условие независимости для устойчивости.

Очевидно, невозможно раз и навсегда установить, что различные причинно-следственные цепочки, хотя и экспериментально — и операционально — хорошо зарекомендовавшие себя, независимы. В этом смысле я полностью согласен с Никлзом: «никакие улучшения в устойчивости не могут сделать […] процессы или их продукты неуязвимыми для сбоев» (Nickles 2012, 329). Однако первое, что мы должны сделать, чтобы справедливо ответить на это возражение, — это устранить его преувеличение. То, что мы не можем доказать что-либо так, что не останется никакого сомнения, не означает, что мы вообще ничего не знаем: когда оба вида устойчивости должным образом сбалансированы или соразмерны, мы получаем довольно убедительные доказательства в качестве результата.

Если мы интерпретируем условие независимости для устойчивости в этой ослабленной форме, и если то, что мы говорили до сих пор об интерсубъективной воспроизводимости, рассматриваемой с экспериментальной точки зрения, в целом верно, то следующие два соображения кажутся достаточными для получения достаточно удовлетворительного ответа на возражение, которое нас беспокоит.

Во-первых, слишком упрощенное представление Уэвелла о том, что — как, например, в случае ньютоновского объединения различных разрозненных законов механики — согласованность «правил, выведенных в непохожих и не связанных между собой областях», может быть объяснена только истинностью теории, которая сделала это возможным (Whewell [1840]1847, Vol. 2, 65), является несостоятельным, по крайней мере, на нынешнем этапе философской дискуссии. Однако, как уже упоминалось, когда оба вида устойчивости должным образом сбалансированы и развиваются в плодотворном цикле, мы получаем довольно убедительные (на данный момент) технико-экспериментальные доказательства. Другими словами, того, на что указывает Уэвелл в этом отрывке, достаточно, чтобы дать нам основания полагать, что ученые приобрели некоторые знания о природе, которые они могут предварительно принять сегодня и на основе которых могут рассуждать. И именно это должны делать ученые, если они хотят избежать постоянного возвращения к той же точке, с которой они начали. Таким образом, независимость различных доказательств или источников знаний рассматривается так, как если бы, по крайней мере на данный момент, она не имела исключений, то есть используется в качестве гипотетической и эвристической отправной точки для последующих усилий в области научного знания. Хотя ученые на любом этапе научного развития могут оспаривать конкретное содержание любого утверждения о независимости различных источников знаний, которые они взяли за отправную точку, они, тем не менее, должны исходить из того, что эта независимость является регулирующим идеалом для роста научного знания (если нет веских оснований подозревать наличие общей причины, способной это объяснить).

Второй важный момент: утверждение о независимости двух областей нашего опыта или наша убежденность в этом являются относительными, а точнее, относительными по отношению к развитию наших знаний. Эмпирико-экспериментальное доказательство того, что некоторые данные считались независимыми ошибочно, неизбежно предполагает появление новых «устойчивых» результатов, устойчивых в обоих смыслах, хотя и в разной пропорции в разных случаях. Это суждение, в свою очередь, также может быть ошибочным, и его надежность относительна и зависит от устойчиво воспроизводимых результатов. В более общем смысле, любой процесс проверки нуждается в своего рода «базе», и, по сути, в любой конкретный момент времени, благодаря упомянутой синергии (или надежности более высокого порядка), мы можем иметь в своем распоряжении большое количество надежных результатов, которые мы не готовы, хотя и лишь предварительно, подвергать сомнению.

Утверждение о том, что различные виды устойчивости должны, насколько это возможно, взаимодействовать друг с другом, не означает, что между двумя рассматриваемыми здесь аспектами устойчивости не может быть никакой напряженности (tension). Напротив, тот факт, что эти два смысла должны взаимодействовать, предполагает, что они могут противоречить друг другу или находиться в состоянии напряженности. Таким образом, то, что Никлз замечает, говоря об устойчивости как стабильности, — что устойчивость в одном измерении может сделать систему более уязвимой для катастрофических изменений в другом измерении» (Никлз 2012, 329) — справедливо также для связи между устойчивостью как стабильностью и устойчивостью как согласованностью. Однако, если попытаться разрешить возможные противоречия и построить синергию (или, если хотите, устойчивость более высокого порядка), снова становится ясно, что, если мы хотим оставаться в рамках научного дискурса, мы должны вернуться к аргументам, которые всегда устойчивы в обоих смыслах этого слова, хотя, вероятно, в разных пропорциях.

6. Заключение

Основная цель данной статьи заключалась в том, чтобы разобраться с некоторыми трудностями, с которыми сталкивается понятие устойчивости как согласованности между различными и независимыми доказательствами, трудностями, которые косвенно влияют на проблему научного реализма.

С этой целью были рассмотрены два важных значения понятия «устойчивость»: устойчивость, рассматриваемая как воспроизводимая стабильность по отношению к возмущениям и изменениям значений параметров (устойчивость как стабильность), и устойчивость как согласованность результатов, полученных на основе различных и независимых данных (устойчивость как согласованность).

Следуя за Хакингом (1983), который неявно ссылался на устойчивость в своей критике аргумента «не бывает чудес», я утверждал, что с экспериментальной точки зрения эпистемологическое значение устойчивости как стабильности не чуждо устойчивости как согласованности. Точнее, устойчивость как стабильность и устойчивость как согласованность следует рассматривать как два случая или две характеристики одного и того же, а именно интерсубъективной воспроизводимости как наиболее ценного ключа к реальности. Таким образом, хотя они и концептуально различны, они не только тесно связаны, но и нуждаются друг в друге и дополняют друг друга.

Здесь нет порочного круга, а есть технико-практическая синергия — или устойчивость более высокого порядка, — которая лежит в основе экспериментального метода и может помочь нам преодолеть две основные трудности, касающиеся устойчивости как согласованности. С одной стороны, не является недостатком то, что рассуждения об устойчивости как согласованности не имеют эпистемологического обоснования, так как отсутствует минимально надежная процедура наблюдения, поскольку в науке важна не сама устойчивость как согласованность, а только ее синергия с устойчивостью в смысле технико-экспериментальной воспроизводимости. С другой стороны, верно, что невозможно раз и навсегда установить, что различные причинно-следственные цепочки, хотя и установлены экспериментально-операционально, также независимы. Однако в любой конкретный момент времени, благодаря упомянутой синергии, мы имеем в своем распоряжении большое количество надежных результатов, которые мы не готовы, по крайней мере, предварительно, подвергать сомнению. Таким образом, с технико-операционной точки зрения можно сказать, что истина — это нечто вроде «того, что проявляет себя наиболее устойчивым» (в обоих смыслах этого слова) в самом широком контексте и в самой долгосрочной перспективе.