Разновидности научного реализма. Т. Никлз. Когнитивные иллюзии и нереализм: возражения и ответы. Ч.1

[alevlakam]

Аннотация

Я придерживаюсь агностической позиции в отношении научного реализма, отчасти по историцистским соображениям. Как это более подробно представлено в моей статье, напечатанной в другом сборнике, я предполагаю, что когнитивные иллюзии (например, такие как иллюзия «плоского будущего» или иллюзия «конца истории», иллюзия зрелости, иллюзия «рыбы в воде»), часто связанные с нечувствительностью к прошлой и будущей истории, делают реализм выглядящим более правдоподобным, чем он есть на самом деле. Сторонники сильного реализма (strong realists), по сути, утверждают, что способны предсказывать будущее, отрицая, что в зрелых теоретических науках произойдут революционные или долгосрочные эволюционные изменения — независимо от того, насколько далеко в будущее мы заглядываем. Бóльшая часть данной статьи посвящена ответам на отдельные возражения против агностической позиции. Все исследовательские инструменты, доступные реалистам, также доступны прагматикам, и, вопреки распространенному мнению, прагматики могут быть более жесткими в своих взглядах, чем сильные реалисты.

1. Подвержены ли сторонники сильного научного реализма когнитивным иллюзиям?

Когда речь заходит о глубоких, основанных на постулатах теориях, я — нереалист. Я отрицаю, что у нас достаточно доказательств и аргументов, чтобы быть уверенными хотя бы в том, что наши самые зрелые теории верны или почти верны, и что в крайнем случае потребуется лишь незначительная их корректировка. [Далее я буду подразумевать эту уточняющую фразу, не повторяя её.] Но я не ярый антиреалист. Насколько мне известно, какая-то теория может быть истинной. Однако мы никогда не можем быть достаточно уверены, чтобы утверждать, что знаем, что она верна. Более того, истинность или ложность теории просто не имеет значения для человеческой деятельности, ни для продолжения исследований, ни для применения этой теории. По крайней мере, так я утверждаю. Таким образом, я остаюсь агностиком, хотя и возлагаю бремя доказывания на сильных реалистов, включая доводы о том, почему это важно. [Но я определенно не агностик в том смысле, в какой имеет в виду Лаудан (1984, 93), когда он критикует релятивистов, говоря: Релятивист настаивает на сохранении агностицизма в отношении соответствующих достоинств различных методологических и оценочных стратегий проверки утверждений о мире… [и] в принципе отрицает, что может существовать какой-либо способ показать, что одна доксастическая или формирующая убеждения политика превосходит другую, или что один набор методов объективно предпочтительнее другого. Правильный прагматический ответ состоит в том, чтобы сказать, что часто существуют ясные способы показать, что один процесс или продукт работает лучше для определенных целей, чем другой. «Это работает!» — означает приземленную работу в контексте, а не какую-то заумную теорию рациональности, которая решает этот вопрос.] В конце концов, их позиция сильнее, и поэтому именно ее нужно защищать больше всего. Поэтому, если приходится делать выбор, я действительно склоняюсь к антиреалистической стороне нереализма. Известные версии якобы сильного реализма даже вообще не являются подлинно реалистическими, по сравнению со старым добрым научным реализмом.

В том смысле, в каком я понимаю этот термин, сильный реализм делится на два в какой-то степени различимых компонента: сильный эпистемологический, или «эпистемический», реализм и сильный онтологический, или «онтический», реализм. Сильный эпистемологический реализм утверждает, что в некоторых случаях мы можем знать истинность теоретического утверждения. В то же время сильный онтический реализм утверждает, что мы можем знать о существовании постулируемых сущностей и/или процессов и понимать, что они собой представляют. То есть, сущности понятны соответствующим экспертам, являясь научной заменой старой метафизики, а не просто расплывчатой ​​или неоднозначной ссылкой на любые сущности или процессы, которые могут удовлетворять абстрактным уравнениям (в духе Фрэнка Рамсея). Бывают случаи, когда появляется хорошая возможность наблюдения или экспериментов и контроля над ранее постулированными сущностями. В этих случаях теоретический реализм теперь оправдан, но он поверхностен, поскольку уже не является глубоко теоретическим. Но даже в некоторых из этих случаев онтический реализм терпит неудачу. Действительно ли мы понимаем, что такое электроны, не говоря уже о кварках? Не вдаваясь в дальнейшее обсуждение, отмечу, что структурный реализм отказывается от «метафизических» претензий, которые пытаются сохранить сторонники сильного реализма.

На мой взгляд, есть несколько веских причин не быть приверженцем сильного реализма. В этом разделе я кратко остановлюсь на одной из этих причин или линий рассуждений. Подробности можно найти в другой статье (Nickles, 2016), где я представляю около дюжины примеров когнитивных иллюзий, которые, как кажется, делают убежденный реализм более правдоподобным, чем он есть на самом деле. Нам только кажется, что мы видим научную истину, которая окружает нас повсюду.

Многие иллюзии проистекают из неспособности осознать наше место на более длительном историческом интервале, включая будущее. То, что я называю иллюзией «плоского будущего» или «конца истории», заставляет нас верить, что будущее будет относительно ровным и гладким, ничем не примечательным в соответствующих аспектах (см. Quoidbach et al. 2013). Это можно понять, ведь мы конкретно осознаем только прошлые динамические изменения в нашей личной жизни и в мировом историческом развитии; но у нас нет и не может быть такого знания о будущем. Мы склонны проецировать наши нынешние взгляды и предпочтения в будущее так, как если бы трансформационные изменения уже закончились. Применительно к науке, возникает соблазн рассматривать будущее некоторой успешной в настоящее время области науки как столь же плоское — как если бы динамичная, инновационная история этой области уже завершилась. С этой точки зрения, наука будущего, вероятно, создаст больше приложений и связей с другими исследованиями, но и через тысячу лет она будет в основном такой же, как сегодня. Ничего радикально нового не произойдет ни путем быстрой революции, ни путем медленной эволюции. Короче говоря, считается, что эта область науки уже исчерпала себя — стала бесплодной — в качестве переднего края исследований.

Плоское будущее — это иллюзия, обусловленная нашей особой исторической перспективой. [Об этом и других моментах, касающихся перспективы, см. Никлс (2016).] Здесь полезно оставаться нереалистичным, помня, что почти каждая попытка предсказать далёкое будущее заканчивалась смехотворным провалом, в том числе предсказания будущего науки и техники, даже когда «далёкое будущее» — это всего лишь 100 лет. То же самое относится и к попыткам определить «конец истории». Вспомните Гегеля, Маркса или Фукуяму.

Иллюзия зрелости имеет схожую основу. Почему мы должны считать, что лучшие достижения современной науки верны, если ученые прошлого убеждённо говорили то же самое о науке своего времени, которую мы сейчас отвергаем как глубоко ошибочную? Некоторые сильные реалисты отвечают, что современная наука уже достигла зрелости, в то время как тогдашняя наука — нет. В конце концов, мы теперь знаем о недостатках прошлых теорий, инструментов, экспериментального дизайна, целей и стандартов и т. д. Но подождите! Что помешает нашим далеким преемникам сказать то же самое о нас? Тот факт, что самые успешные теоретические утверждения сегодня кажутся нам практически безупречными, не означает, что они таковыми являются на самом деле. Реалисты, которые делают акцент на зрелости, нарушают то, что Мэри Гессе однажды назвала «принципом отсутствия [исторических] привилегий» (Hesse 1976, 264). Они рассматривают зрелость как абсолютный, внеисторический порог, который мы уже пересекли. Любые утверждения людей о зрелости исторически относительны и должны занимать свое место в хронологических списках, поскольку это всего лишь такая зрелость, как они ее характеризуют в свой конкретный исторический момент.

Мы подобны рыбе в воде: ключевые аспекты нашей интеллектуальной среды невидимы для нас. В некоторых случаях мы, вероятно, даже пока ещё не способны их сформулировать. Поэтому мы не можем в полной мере определить свое место в историческом развитии, что очевидно в отношении будущего развития, но касается также и прошлого — в том смысле, что будущие историки и культурологи (которые, конечно же, тоже могут ошибаться) сделают проницательные выводы о нас в контексте нашего прошлого, которые мы не смогли увидеть, — и которые, возможно, станут понятными только в еще не сформировавшемся (для нас) будущем. В этом смысле мы не можем избежать истории, даже если видим прогресс в преодолении прежней исторической слепоты. Или, выражаясь более провокационно, мы можем преодолеть историю лишь неполно, и только в той мере, в какой становимся сильными историками, способными учитывать глубокие и тонкие исторические перспективы.

То, что я называю «коперниканской иллюзией», — это идея о том, что с помощью расширенной «коперниканской» программы мы можем постепенно выявить и устранить каждый человеческий элемент нашей точки зрения, так что, наконец, наша наука станет полностью объективной, без малейшей доли антропоморфизма (Nickles, 2017). Наши неизбежные исторические перспективы уже обрекают такую ​​программу на провал. Мы не можем стоять вне истории, как боги. Тот же вывод следует из тезиса о моделях на всех уровнях (models-all-the-way-down), подчеркнутого Полом Теллером (например, Teller 2001) и другими. Поэтапное устранение приближений и упрощений до тех пор, пока не будет достигнуто идеальное представление целевой системы, становится все более маловероятным сценарием. Утверждение о том, что наши модели в зрелой науке в целом могут станут сколь угодно реалистичными — это очень сильное утверждение, которое не получило необходимого обоснования.

На мой взгляд, сильный реализм снижает историческую чувствительность в обоих направлениях — как к будущему, так и к прошлому. Бóльшая часть дискуссий касалась прошлого, но нечувствительность к будущему приводит к банальной концепции границ науки, которая, как правило, заменяет подлинную неопределенность (когда даже вероятности и полезность неизвестны и часто не определены) простыми рисками (такими как «неопределенность» и «риск» определяются в стандартной теории рационального принятия решений).

Я надеюсь, что эти примеры передают суть многочисленных когнитивных иллюзий, представленных в Nickles (2017).