Разновидности научного реализма. Т. Никлз. Когнитивные иллюзии и нереализм: возражения и ответы. Ч.2

[alevlakam]

2. Возражения против нереалистического подхода и ответы на них

Научный реализм стал предметом сотен статей и десятков книг. Здесь я могу рассмотреть лишь небольшую часть возражений. Читатель может представить себе нижеследующее как текст расширенного интервью.

a. Реализм, антиреализм, нереализм

i. Вы отвергаете научный реализм, а значит, являетесь антиреалистом. Почему же тогда вы настаиваете на том, чтобы называть свою позицию нереалистической?

Потому что я нереалист, а не антиреалист, хотя, признаюсь, нахожусь на «левой», антиреалистической стороне нереализма. Человек, отвергающий теизм, не является автоматически атеистом, поскольку есть ещё одна достойная альтернатива — агностицизм. То же самое относится и к научному реализму. Нереализм агностичен в отношении дискуссии между реалистами и нереалистами (Fine 1986; van Fraassen 2002). Таким образом, я не утверждаю, что современная теория и практика ложны в отношении существования сущностей, процессов и утверждений об их истинности. Я не отрицаю существование черных дыр, кварков и зеркальных нейронов. Но я также не считаю утверждения о них окончательной, репрезентативной истиной, или почти таковой. Я не вижу смысла делать ни то, ни другое.

Я не возражаю против «интенционального реализма», приверженцы которого, ученые (и люди, пишущие о науке), лично убеждены в том, что они ищут истину о мире и интерпретируют текущие исследования реалистично, хотя, на мой взгляд, это не лучший способ описать цели науки. Я возражаю против того, что я назвал «сильным реализмом».

ii. Некоторые авторы согласны с тем, что глобальный научный реализм проблематичен, поскольку есть такие области, как, например, квантовая механика, где реализм трудно защитить. Поэтому они ограничиваются локальным реализмом. Но вы заходите слишком далеко в противоположном направлении, в итоге становясь глобальным нереалистом и, следовательно, глобальным скептиком в отношении науки. Разве это не устаревший подход, игнорирующий различия областей науки, отмеченные локальными реалистами?

Локальный реализм, признаюсь, — сложный вопрос для меня и (как я подозреваю) для многих других. Я не думаю, что можно провести какую-либо четкую границу. Вместо этого мы должны подходить к каждому случаю индивидуально. В некоторых случаях, когда у нас есть хороший экспериментальный контроль и хорошее понимание того, что утверждается о соответствующих объектах и процессах, я могу быть реалистом — по крайней мере, по понедельникам, средам и пятницам. Но, как указано выше, я считаю это поверхностным реализмом именно потому, что у нас есть такой хороший подход. Он не является (или уже не является) глубоким теоретически.

Хотя я и не реалист, моя позиция очень далека от глобального скептицизма. Напротив, она основана на утверждениях о сравнительной надежности, а также на эвристических оценках касательно будущего. Если я говорю, что у нас есть убедительные эмпирические доказательства того, что А работает лучше, чем В, для цели P, или что вариант O в настоящее время более перспективен, чем вариант R, это не выражает скептической позиции. У меня нет проблем с прагматическими утверждениями, которые мы можем действительно обосновать, но я действительно скептически отношусь к утверждениям сильных реалистов о том, что никакие будущие исследования серьезно не повлияют на нынешние «зрелые» результаты.

Мой критик-реалист мог бы сказать, что я делаю предположения о будущем, чтобы предвзято выступить против реализма. Однако я готов оставить вопрос о будущем полностью открытым. Моя точка зрения обращает критику реалистов против них самих, поскольку не я, а именно реалисты выдвигают гораздо более сильные утверждения относительно будущего, чем им кажется. Рассматривать всю будущую историю как неизвестную и непознаваемую вполне понятно, но делать смелые прогнозы о ней — совсем другое дело.

b. Истина, референция и прагматический инструментализм

i. Отказ от истины как цели ввергает всё в хаос. Мы восхищаемся наукой как такой деятельностью человека (наряду с правом), которая добивается объективности и истины, пытается минимизировать ошибки, и выявлять и исправлять их, когда они возникают. Отрицание возможности познания научной истины играет на руку противникам науки, распространителям неуверенности в значении науки.

Выдвигающий такое возражение путает истину с правдивостью. Хотя я часто являюсь агностиком в отношении теоретических утверждений об истине, я полностью поддерживаю правдивость в смысле честности, ясности и открытости к критике. На мой взгляд, эмпирически более объективно и, следовательно, более честно говорить в приземленных, прагматичных терминах о том, что работает лучше или вообще является наилучшим из имеющихся вариантов, чем облекать достижения в форму абсолютных, абстрактных, внеисторических утверждений об истине. Кроме того, нынешний ортодоксальный реализм никак не останавливает скептиков. Вы можете рассматривать мою позицию как отношение к результатам научной деятельности как к предметам материальной культуры, таким как компьютеры, лекарства, методы бухгалтерского учета и службы доставки сообщений.

ii. Похоже, вы согласны с Ричардом Рорти (Rorty 1991) в том, что истина — лишь пустой комплимент, который мы сами себе говорим, когда наши научные утверждения соответствуют обычным стандартам последовательности, высокой степени подтверждения и тому подобному.

Да, я считаю, что Рорти в этом вопросе в основном прав. В глубоких теоретических вопросах у нас нет прямого доступа к истине. Следовательно, она не может играть непосредственно направляющую роль в исследованиях. Когда люди испытывают искушение говорить об истине в теоретическом контексте, это происходит потому, что доступные нам методологические показатели (прогнозируемая успешность, эффективность решения проблем, плодотворность и т. д., плюс множество проверок более низкого уровня в научной практике) указывают в благоприятном направлении. На мой взгляд (который, возможно, разделял и Рорти), разговоры об истине — это способ говорить о надежности и об исторически обоснованных утверждениях о том, что X — лучшая из существующих теорий, моделей, объяснений (или чего-либо еще). Разговоры об истине — это своего рода эвристический подход!

Здесь снова вступает в игру моя собственная прагматическая ориентация. Одна из причин, почему коперниканская мечта о полной объективности никогда не может быть реализована (Nickles, 2016), заключается в том, что эта мечта — постоянно меняющаяся цель. Со временем меняются наши научные интересы, наши цели и стандарты. Разумеется, наши интересы формирует мир природы, но именно мы, люди, решаем, что является нашим приоритетом в исследованиях. В этом отношении мы сохраняем контроль. Вторая причина заключается в том, что, как утверждал великий прагматист Герберт Саймон (например, Simon, 1983) передовые исследования полны попыток достижения приемлемого (satisficing) результата. Научный прогресс — это скорее быстрое продвижение по плодородной исследовательской территории с задержками лишь на время получения ответов, достаточных для того, чтобы сделать следующий шаг. Фундаментальные исследования, проводимые исключительно по фундаментальным эпистемологическим причинам в большинстве случаев являются пустой тратой времени. Если бы ранние фундаментальные эпистемологические концепции в полной мере сформировали методологию, наука Нового времени никогда бы не смогла зародиться.

iii. Но разве вы не верите в реальность устоявшихся теоретических объектов? Например, в десятилетия конца XIX — начала XX века велись серьёзные дискуссии о том существуют ли атомы и молекулы. Французский физик Жан Перрен смог показать, что они существуют и что именно они ответственны за хаотичное движение видимых частиц в жидкости. Более того, Перрен смог установить значение числа Авогадро — числа молекул в одном моле вещества — многими различными способами. Такой уверенный результат убедил даже известных скептиков в том, что атомы действительно существуют. Разве можно отрицать, что Перрен представил веские доказательства реальности атомов и молекул!

Работа Перрена была впечатляющей. Она дала наилучшее на тот момент обоснование для серьезного отношения к постулированию атомов и молекул, а также к статистическому аппарату, разработанному Больцманом и другими, включая Эйнштейна, для работы с большими множествами таких частиц. Однако работа Перрена на самом деле не установила, что такое атомы, и поэтому глубина обоснованного реалистического вывода была весьма ограничена (см. van Fraassen 2009). При некоторых условиях «частицы», постулированные лучшими физиками, вообще не являются частицами, а некоторые такие частицы не подчиняются классической статистике Максвелла-Больцмана. В этих и многих других случаях впечатляющей теоретической и экспериментальной работы нам не хватает базового понимания того, «что происходит на самом деле» — фраза, которую я считаю весьма полезной в дискуссии о реализме. И да, за оставшуюся часть XX столетия ученые многое узнали об атомах, молекулах, химических связях и так далее. Однако даже сегодня мы многого не знаем о точной природе химических связей, даже когда можем достаточно надежно манипулировать химическими веществами. Имеем ли мы сегодня действительно понятное представление об атомах, о субатомных частицах, из которых они состоят, и о том, как все эти вещи взаимодействуют? Я бы сказал, что нет. Во многих случаях мы можем делать удивительно точные предсказания, но слова подводят нас, когда мы пытаемся дать буквальное описание происходящего — буквальное в смысле того, что говорят соответствующие ученые-эксперты, которые и сегодня глубоко расходятся во мнениях относительно «метафизической» интерпретации уравнений (Brockman, 2015). Предсказание, контроль и даже «объяснение» — это не тот тип понимания, который я приписываю сильному реализму.

Я не утверждаю, что то, что мы сейчас считаем знанием, неверно. Скорее, я делаю двойной вывод: во-первых, подобные утверждения о знании далеки от «старого доброго реализма» (ещё одно полезное выражение), который утверждал, что мы открываем — и понимаем — то, что происходит на самом деле; и, во-вторых, по мере развития науки она становится всё более и более странной, то есть её становится всё труднее понять. В этом отношении научный прогресс не шёл в направлении подлинного реализма. Фундаментальная физика — это то, с помощью чего реалисты часто отстаивают свою позицию в отношении «зрелой» науки. Это неразумный выбор, поскольку, если они правы в том, что нынешняя квантовая теория (квантовая теория поля, стандартная модель и т. д.) сохранится и в будущем, они подрывают свою собственную позицию сильного реализма.

Действительно ли мы знаем, что такое молекула? Молекулы состоят из атомов, которые состоят из электронов, протонов и т. д., а атомы, в свою очередь, состоят из кварков. Действительно ли мы знаем, что такое электрон в смысле старого доброго теоретического реализма? Чем более глубокой и «зрелой» становится наша лучшая наука, тем более странными и менее понятными становятся те явления, которые она постулирует, с точки зрения реализма в старомодном смысле.

c. История, историчность и прогресс

i. Вы называете себя «абсолютным историцистом», уделяющим равное внимание как будущей, так и прошлой истории. Даже если не говорить о том, что «будущая история» звучит как оксюморон, ваша позиция сопряжена с рядом трудностей. Во-первых, будущей истории ещё не существует, поэтому мы мало что можем сказать о ней, что имело бы отношение к реализму. (Продолжение вопроса ниже.)

Следует признать, что сами историки не занимаются прогнозированием будущего и как профессионалы неохотно говорят об этом. Моя мысль, опять же, заключается в том, что убежденные реалисты выдвигают гораздо более смелые утверждения о будущем науки, чем сами (некоторые из них), похоже, осознают. Ведь если они действительно верят в истинность какого-либо глубокого теоретического утверждения, или в то, что оно настолько близко к истине, что совсем небольшой корректировки будет достаточно, чтобы сделать его истинным, это значит, что данная теоретическая область достигла своего предела, конца своей динамичной истории. Другими словами, сильные реалисты предсказывают (по крайней мере, неявно), что в этой области не будет (или не должно быть) существенных изменений на протяжении всего будущего научных исследований. Ученые через тысячи лет по-прежнему будут признавать эти результаты верными.

Но подобное утверждение, я бы сказал, является не научным предсказанием, а скорее прогнозом или даже пророчеством. И, как отмечалось выше, прогнозы будущих знаний и технических возможностей оказываются, как правило, нелепы, даже прогнозы всего на пятьдесят-сто лет. Да, сейчас мы мало что можем сказать о далеком будущем знаний, но сильный реалист говорит вещи, которые оказывают весьма существенное влияние на будущую историю. Сильные реалисты выступают в роли пророков, а не авторитетных ученых.

ii. Во-вторых, вы усугубляете первое затруднение, предлагая нам задуматься о науке, какой она будет через тысячу или даже через десятки тысяч лет. Это, конечно, было бы глупо.

Почему? История это история (или будет историей), а реалисты, как мы только что видели, делают заявления о далёком будущем. Это их проблема, а не моя. Я признаю себя крайним историцистом, абсолютным историцистом.

iii. В-третьих, апелляции к возможным будущим историческим изменениям не могут являться причиной конкретных возражений против современных научных утверждений и, следовательно, не должны ставить под сомнение современную науку. Необходимо учитывать только реальные трудности.

Здесь есть доля истины в том, что проблемы, которые могут решать работающие ученые, должны быть только реальными (или такими, о которых возможно иметь конкретное представление). Но сильный реализм в этом смысле не является работающей наукой. Сильные реалисты не могут просто отмахнуться от будущего как неактуального. Таким образом, работы, подобные книге Кайла Стэнфорда о нераскрытых и недостаточно рассмотренных альтернативах (включая те, которые никогда не будут рассмотрены в будущем), имеют большое значение (Stanford, 2006). Будущее остается в значительной степени зависимым от случайных обстоятельств. Оно изобилует неопределенностью, а не просто риском (в смысле теории принятия решений). Никто не имеет права игнорировать будущее. Именно по этой причине повышение чувствительности к будущей истории — историзация будущего — действительно является проблемой для всех нас. У нас так мало информации, достаточно конкретной, чтобы «оживить» будущее в той же мере, как живо (или было живо) наше прошлое; но мы должны делать все, что в наших силах.

В байесовском подходе к науке трудность установления истинности или высокой вероятности гипотезы, учитывая, что в данной области еще сформулировано лишь несколько серьезных гипотез, известна как проблема «всеобъемлющей» гипотезы — совокупности всех альтернатив проверяемой гипотезе. Вот комментарий Уэсли Салмона по этой проблеме (Salmon 1991, 329):

Какова вероятность достоверности любого конкретного доказательства по отношению ко всему множеству гипотез? Этот вопрос кажется мне совершенно неразрешимым: чтобы ответить на него, нам пришлось бы предсказать будущий ход истории науки. Никто никогда не может сделать это с достаточной степенью достоверности.

iv. В-четвертых, несмотря на вашу заявленную нейтральность в отношении будущего, ваша собственная позиция в некоторой степени основана на ваших ожиданиях того, что принесет будущее. В частности, вы, похоже, придерживаетесь утверждения Томаса Куна в книге «Структура научных революций» (1962) о том, что периодические научные революции будут происходить всегда.

Это возможность, которую нельзя игнорировать, но я не являюсь полным сторонником этой идеи. Также возможно, что науки будут развиваться медленно; и это основной урок эволюционной биологии: очень медленная эволюция может быть сколь угодно преобразующей, при достаточном количестве времени. То, что мы можем назвать эволюционной иллюзией, подрывает как революционный подход к науке, так и статичный подход сильных реалистов. Эволюционные изменения в науке могут быть настолько медленными, что их трудно распознать в течение одной человеческой жизни. Здесь эволюционный процесс, очевидно, протекает гораздо быстрее, чем в большинстве биологических процессов, однако он все же сильно отличается от скоростей обычного человеческого опыта. Следует отметить, что возражение реалистов на утверждения относительно утверждений Куна о революциях в науке — что на самом деле существовала значительная преемственность между предшествующей и последующей теорией или парадигмой — ничего не даёт для решения вопроса долгосрочной эволюции. Можно иметь любую преемственность между смежными по времени работами, но за достаточно длительный период времени изменения могут быть радикальными.

Сильные реалисты (те, кто утверждают, что мы уже знаем истину или нечто очень близкое к ней) упорно отрицают, что условия для эволюции (по-прежнему) применимы и к зрелым областям знаний. Однако всё, что нужно для эволюции, — это вариации и отбор из числа уже существующих некоторых, которые сохраняются как основа для будущих вариаций. Сам Дарвин указывал, что при наличии этих условий (при правильном типе взаимосвязей) эволюция не является невероятной; напротив, она практически неостановима.

v. Как нереалисты могут объяснить научный прогресс? Хилари Патнэм (Putnam 1975, 73) однажды заявил, что «реализм — единственная философия, которая не превращает успех науки в чудо». Даже если формулировка «чудо» слишком сильна, нереалистам и антиреалистам, безусловно, трудно объяснить успех науки, в то время как реалистам это не составляет труда.

Здесь я должен быть предельно краток. Во-первых, отмечу, с негативной стороны, что Патнэм (1988) позже отказался от этого сильного научного реализма в пользу того, что он назвал «внутренним реализмом». Во-вторых, я согласен с теми комментаторами, которые считают, что вся проблема объяснения успеха является псевдопроблемой, поскольку она ищет единый ответ в терминах Истины или особого, способствующего истине Метода, уникального для науки. Ученые прибегают ко всевозможным уловкам, требующим большого воображения, и проверяют их. Повторюсь, именно на сильных реалистов ложится бремя объяснения, означает ли успех приближение к истине, поскольку нереалисты не принимают этот сильный взгляд на прогресс. В-третьих, я согласен с Артуром Файном (1986), Басом ван Фраассеном (2002) и другими в том, что аргумент «не бывает чудес» фатально несостоятелен или, в лучшем случае, слишком слаб, чтобы поддержать сильные утверждения, выдвигаемые реалистами. Как давно отметил Файн, нереалисты не считают очевидный успех объяснения достаточной причиной для вывода об истине из-за недостаточной определённости и т. д., однако вывод о том, что истина является наилучшим объяснением успеха науки — это то же самое на метауровне. В-четвёртых, это также излишне для тех, кто пытается понять, как работает наука, поскольку обращение к истине не предоставляет нового исследовательского инструмента.

Здесь возникает двусмысленность в «объяснении успеха науки». Говорим ли мы об успехе конкретной теории или модели? Тогда реалист сталкивается с проблемой объяснения успеха ньютоновской теории, учитывая, насколько ошибочной мы сейчас её считаем. Говорим ли мы об исследовательской деятельности учёных, такой как улучшенный экспериментальный дизайн, более совершенное оборудование, интеграция, позволяющая проводить более тщательную перекрестную проверку и, следовательно, получать более надёжные результаты, более строгий анализ публикаций и т. д.? Обращение к истине здесь не помогает. Или же мы задаём трансцендентальный вопрос: каковы необходимые предпосылки для того, чтобы данная наука постепенно совершенствовалась с течением времени? Убеждённые реалисты апеллируют к истине именно в этом последнем смысле, который (если я и другие критики правы) не имеет ничего общего с тем, как работает наука в предыдущем смысле. Утверждая, что приближение к истине является единственным или наиболее важным объяснением прогресса, реалисты выходят за рамки работающей науки.

Чтобы образно продемонстрировать разницу между двумя позициями, можно сказать, что нереалисты хотят знать «конкретный ход» науки, тогда как сильные реалисты хотят верить в то, что им явились Формы. Проблема с этим вторым желанием, основанным на идее о том, что наука двигалась к истине на протяжении ряда долгосрочных этапов развития, заключается в том, что основные онтологии этих этапов радикально изменялись (даже среди живших в те времена экспертов) и не напоминают последовательное приближение к окончательной, стабильной истине.

С позитивной стороны, я предлагаю рассматривать научный прогресс с точки зрения постоянной плодотворности исследований и прагматического прогресса в традициях мастерства (craft traditions) и в прикладных исследованиях, а не с точки зрения продвижения к универсальной, окончательной истине. У нас есть способы распознавать улучшения и инновации, когда речь идет об открытии новых областей исследований и разработке новых продуктов и услуг, а также способов их производства и распространения, без необходимости привносить истину с большой буквы «И». Почему мы не можем оценивать научные продукты и процессы таким же образом? На самом деле, как я предполагаю, мы уже это делаем, часто не осознавая этого. (Реалисты ответят, что технический прогресс также требует объяснения с помощью истины, и поэтому мы снова упускаем возможность взаимодействовать, преодолевая две стороны вышеупомянутой двусмысленности.) Прагматический успех действительно должен включать в себя взаимодействие с миром [эта точка зрения заставляет меня принять некий расплывчатый вид прагматического или инструментального реализма], но успех обусловлен также человеческими целями и стандартами, которые, в свою очередь, обусловлены глобальной, локальной и личной историей.

Джордж Райш (Reisch 2016, 15) цитирует письмо Томаса Куна своему наставнику, Джеймсу Брайанту Конанту, который призывал Куна отказаться от парадигматической терминологии в черновике работы, которая впоследствии стала называться «Структура научных революций»: «Вы бы сказали, что домашнее производство было просто менее эффективным способом делать то, что позже стала делать фабричная система?» Возможно, нет, но моя точка зрения остается ближе к точке зрения Куна, чем к точке зрения Конанта.

d. Предполагаемые практические достоинства реализма

i. Реалисты стремятся познать истину о реальности. Для них исследование того, что действительно существует, является вдохновляющим поиском, который заряжает их энергией. Напротив, нереализм подавляет любопытство к нашей Вселенной и, таким образом, снижает мотивацию к исследованию неизвестного. Это было одним из возражений Поппера против инструментализма (1963, Chap. 3).

Во-первых, я не отвергаю интенциональный реализм, а именно эту форму реализма имел в виду Поппер. Поппер был нереалистом в моем понимании этого термина, учитывая его отрицание возможности познания теоретической истины. Более того, он был ещё более ярым агностиком, чем я. Во-вторых, ученые и научные аналитики, являющиеся нереалистами, все же пытаются найти наилучшие ответы на вопросы, которые они (мы) считаем важными; и мы будем продолжать это делать, поскольку любознательные люди могут проводить свободное исследование. Прогрессисты всегда стремятся улучшить существующие возможности. На самом деле, я считаю, что позиция, которую я защищаю, побуждает талантливых исследователей быть смелее, рассматривать будущее как открытое для значительных изменений, даже в уже зрелых областях. Она побуждает людей, от экспертов до широкой публики, рассматривать науку как непрерывный процесс исследования, а не как совокупность устоявшейся истины, таким образом, в более перспективном, а не ретроспективном ключе.

ii. Реализм помогает в том, что вы называете эвристической оценкой, а не противоречит ей, как вы, похоже, считаете. Важные решения на переднем крае исследований касаются того, какие утверждения достаточно устойчивы, чтобы использовать их в качестве основы для других работ, а не в качестве объекта дополнительных проверок. Таким образом, реализм служит хорошим ориентиром для определения того, что актуально, а что нет. Более того, выявление того, что реально, помогает ограничить другие аспекты исследования. Короче говоря, реализм позволяет нам распределять исследовательские ресурсы более эффективно, чем нереализм.

Мы получаем те же результаты при обычном экспериментальном и теоретическом обосновании. Называние результата реальным не добавляет никакого эпистемологического обоснования, которого бы уже не было. Это всего лишь словесная метка, которую мы присваиваем, чтобы обозначить уже принятое решение изменить фокус на нечто, что теперь считается более плодотворным. Помимо того, что реализм ничего не добавляет к исследовательскому процессу, он представляет опасность слишком раннего или слишком сильного изменения фокуса, что препятствует фундаментальным исследованиям и, возможно, искажает результаты других работ.

e. Постмодернизм и вопросы научной политики

i. Вы называете себя прагматиком. Рорти отвергает дебаты между реалистами и нереалистами («конструктивистами») по прагматическим соображениям, считая это различие несущественным. (Rorty 1991, 2; 2007, 34).

Хотя я отчасти разделяю позицию Рорти (см. пункт a–ii выше), я думаю, что здесь он заходит слишком далеко. [Хотя Рорти здесь говорит как о реализме, так и об антиреализме как о позициях, основанных на репрезентации. У меня нет проблем с тем, чтобы говорить о моделях и тому подобном как о репрезентациях в смысле нашего человеческого «восприятия» мира (лучшие из них просты в использовании и эвристически плодотворны). Это отличается от реалистического понимания представления как попытки найти символический изоморфизм или аналог реальной структуры, нечто, что «отражает» природу. То же самое относится и к утверждению Рорти об объективности как интерсубъективности (солидарности) и объективности как точная репрезентация мира, лишенного всякой человеческой перспективы.] Существует разница между сильным реализмом и нереализмом (а также антиреализмом), которая может иметь значение как для научной политики, так и для научной практики в выборе направлений исследований, которые делают ученые. Например, финансирующие организации вряд ли будут вкладывать огромные средства в области, которые считаются доказанно истинными, то есть находящимися на завершающем этапе своей инновационной истории и, следовательно, бесплодными с точки зрения фундаментальных исследований (Nickles, 2009, 2017). Кроме того, эти области, как правило, являются самыми дорогостоящими в плане финансирования. И даже состоявшиеся ученые переходят к новым проблемным областям, которые они считают более сложными и перспективными, как только их прежняя специализация, кажется, достигла своих текущих целей.

ii. Реализм предлагает упрощенную модель науки для лучшего понимания науки общественностью и противостоит противникам науки, критикующим эволюцию, изменение климата и многое другое. Общественность очарована научными открытиями, потому что верит, что это действительно глубокое открытие чудес нашей Вселенной. Отказ от реализма грозит снизить общественную поддержку науки, включая государственную.

В утверждении относительно интереса общественности к науке есть доля правды, но даже среди нереалистов существует большой интерес к изучению новейших идей о том, какой может быть наша Вселенная, а также к выяснению того, чем она не является. Последний аспект, своего рода «негативный реализм», я могу принять. По сути, это попперовский реализм: отрицание вероятности знания положительной теоретической истины в глубоких областях, при одновременной уверенности в том, что некоторые глубокие теоретические утверждения были опровергнуты. Например, хотя это и полезно, я с готовностью соглашаюсь с тем, что наша Вселенная не является ньютоновской, что она поразительно странна по сравнению с классической Вселенной.

iii. Противников научного реализма часто считают интеллектуально «мягкими», впавшими в радикальный (в отличие от умеренного) постмодернистский социальный конструктивизм и релятивизм.

Несомненно, некоторые таковы. Но мне кажется, что ситуация в значительной степени прямо противоположная — именно убежденные и глубокие реалисты не могут в полной мере противостоять искушениям когнитивно-исторических иллюзий и эмоционально-психологических факторов, таких как удовлетворение от предсказуемого успеха и от четкого решения проблемы, факторов, выходящих за рамки трезвого уважения к эмпирической информации и ясному логическому и математическому мышлению, которые, прежде всего, должны уважать науки.