Разновидности научного реализма. Ф. Минацци. Эпистемологическая проблема объективности знания. Ч.2

[alevlakam]

3. Объективное знание согласно кантовской критике

«Коперниканская революция» Канта программно вытекает из новаторского критического осмысления природы, пределов, ценности, формулировки и смысла знаний, которые наука предоставляла человеку с момента зарождения современной науки. Потому что, по его мнению,

Свет блеснул для всех естествоиспытателей тогда, когда Галилей стал скатывать с наклонной плоскости шары с им самим избранной тяжестью, когда Торричелли заставил воздух поддерживать вес, который, как он заранее предвидел, был равен весу известного ему столба воды, […]. Естествоиспытатели поняли, что разум усматривает только то, что сам создает по собственному проекту, что он с принципами своих суждений должен идти впереди согласно постоянным законам и побуждать природу отвечать на его вопросы, а не тащиться у нее словно на поводу; ибо в противном случае наблюдения, произведенные случайно, без заранее составленного плана, вовсе не будут связаны необходимым законом; а ведь разум ищет такой закон и нуждается в нем. (Kant 1787, B XIII)

Кант действительно ясно понимал синтетическую природу научного знания, которое никогда не может исходить из эмпирических наблюдений, проводимых случайным и бессистемным образом, поскольку на самом деле оно всегда возникает из точного концептуального опосредования, посредством которого можно оригинальным и новаторским способом прочитать эмпирическую реальность, которая всегда «читается», «реконструируется» и «нормируется» в рамках определенной теоретической парадигмы. Кроме того, Кант также хорошо осознавал, что в рамках этой перспективной модели, в которой мы всегда должны быть способны видеть мир в свете определенной и ограниченной теории, эмпирическое экспериментальное измерение также играет столь же важную и незаменимую роль, поскольку только экспериментальные лабораторные исследования способны ответить — положительно или отрицательно — на наши вопросы, тем самым внося столь же решающий и незаменимый вклад:

Разум должен подходить к природе, с одной стороны, со своими принципами, лишь сообразно которым согласующиеся между собой явления и могут иметь силу законов, и, с другой стороны, с экспериментами, придуманными сообразно этим принципам для того, чтобы учиться у природы, но не в ранге школьника, который позволяет учителю подсказывать все, что тому заблагорассудится, а в качестве судьи, заставляющего свидетеля отвечать на предлагаемые судьей вопросы. (Kant 1787, B XIII)

Для Канта научное знание развивается, следовательно, «шатаясь, как матрос», именно потому, что оно попеременно опирается, с одной стороны, на «необходимые доказательства» (т. е. все математические и дедуктивные выводы), а с другой — на «достоверный опыт» (т. е. экспериментальное измерение, реализуемое в научной лаборатории), как это ясно утверждал и иллюстрировал Галилей в «Пробирных дел мастере» (1623). Таким образом, научное знание формируется именно на проблемном критическом стыке этих двух противоположных полярностей человеческой рациональности и аспектах опыта: именно своеобразный характер этой важнейшей критической «модели», созданной пластичной рациональностью и экспериментированием, определяет специфическую и детальную конфигурацию каждой отдельной и независимой области научного знания.

Поэтому даже физика обязана столь благоприятной для нее революции в способе своего мышления исключительно лишь блеснувшей идее — сообразно с тем, что сам разум вкладывает в природу, искать (а не измышлять) в ней то, чему он должен научиться у нее и чего он сам по себе не познал бы. Тем самым естествознание впервые вступило на надежный путь науки после того, как оно в течение многих веков двигалось вокруг да около. (Kant 1787, B XIV)

Эта способность исследовать природу в соответствии с тем, чем её наделяет сам разум, точно совпадает с открытием нового эвристического уровня трансцендентальности, посредством которой Кант строит общую теоретическую основу своего эпистемологического метакритического размышления, глубоко обновляя не только всё понятие знания, но также и стиль и способы человеческой рациональности. Начало этой сложной традиции рационалистической мысли можно с уверенностью отнести к той новаторской сократовской критике, в которой разум превращается в привилегированный критико-диалогический исследовательский инструмент, где, по сути, рациональность выражается в способности устанавливать критически обоснованное сравнение между различными и даже противоречащими друг другу позициями — согласно известному изречению Гераклита: ««Война (Полемос) — отец всех, царь всех» (Diel-Kranz 2006: Heraclitus B 53, 353). Однако по сравнению с этой традицией критического рационализма у Канта есть важное нововведение: он определяет уровень трансцендентности как совпадающий с тем, что априори действует в каждом возможном опыте. Таким образом, трансцендентальность, благодаря своему нормативному вкладу, делает опыт актуальным именно потому, что по своей природе трансцендентальность априори является конституирующей для любого возможного и эффективного знания. Трансцендентальное измерение касается не самого объекта знания, а способов (modalities), с помощью которых знание осмысливается людьми в их познавательной связи с миром.

В своих размышлениях Кант, таким образом, с полной критической обоснованностью подчеркивает именно концептуальное измерение науки, поскольку, по его мнению, наука является тем, чем она является, именно потому, что — каково бы ни было мнение Хайдеггера — она всегда способна мыслить свой объект, конструируя его посредством пластичного критического взаимодействия непрерывного сравнения с экспериментальным измерением. Если для Хайдеггера «die Wissenschaft denkt nicht» (наука не мыслит), то для Канта, наоборот, наука всегда способна мыслить, потому что без научного мышления не было бы объективного знания о нашем мире. Однако с критической точки зрения следует избегать любой возможной трансцендентальной амфиболии (двусмысленности), смешивая, например, эмпирическое использование интеллекта с его трансцендентальным использованием, поскольку для Канта только и исключительно трансцендентальное использование интеллекта позволяет нам подчеркнуть незаменимую концептуальную составляющую всего объективного знания.

С этой точной и новаторской критико-трансценденталистской точки зрения объект (Gegenstand/Objekt) для Канта совпадает с тем, в понятии чего объединены множественные аспекты интуиции (Kant 1787: 137 B). Конечно, объект по-прежнему предлагается только через восприятие чувственных впечатлений, но следует также добавить, что он всегда мыслится исключительно посредством спонтанности понятий (B 74). Следовательно, для Канта объекты представляют собой представления, определяемые понятиями пространства и времени в соответствии с законами единства опыта (B 522). Объект познания, таким образом, совпадает с феноменом (явлением, тем, что появляется, Erscheinung, или тем, что всегда является результатом взаимодействия); последний всегда рассматривается Кантом, в строгом соответствии с его трансценденталистским подходом, как реальность отношений, то есть специфическая и эвристически ценная нормативная и пограничная реальность, в рамках которой конструируется объективность знания. По этой причине явление само по себе ничего не значит, именно потому, что его всегда следует рассматривать как совокупность реляционных представлений восприятия (B 236), тогда как эмпирический объект не может не совпадать строго с явлением (B 299). Таким образом, во взаимосвязи, устанавливающейся между нашим знанием и объектами, возможны как минимум два различных случая: во-первых, когда объект делает представление возможным, и в этом случае представление будет чисто эмпирическим, именно потому, что оно невозможно априори. Или, во-вторых, когда представление делает объекты возможными, определяя их нормативно, в соответствии с предписаниями нормативной эпистемологии. Естественно, во втором случае представление не порождает существование объектов как таковых, а делает возможным их априорное знание, которое всегда реализуется при условии соблюдения двух условий: наличия интуиции чувств, посредством которой предлагается объект познания как феномен, и понятия, посредством которого объект мыслится в соответствии с интуицией чувств (B 124–125).

Таким образом вновь проявляется двойственная структура кантовской концепции объективного знания, поскольку понятия объектов в общем смысле всегда являются априорным основанием любого возможного, окончательного эмпирического знания (B 126). Следовательно, для Канта реальный объект создается, когда понятие оказывается в связи с восприятием и, через последнее, определяется и регулируется концептуально посредством интеллекта (B 286), в то время как необходимый объект определяется посредством связи между восприятиями, реализуемой в соответствии с категориальными структурами, специфичными для понятий. Напротив, трансцендентальный объект неизбежно представляется лишь постижимой причиной, своего рода неизвестной величиной x, о которой мы ничего не знаем и не можем знать. В лучшем случае он может быть сконфигурирован только как корреляция единицы апперцепции по отношению к единству множественности, воспринимаемой посредством интуиции чувств, посредством которой функция критической интеграции, выполняемая разумом (Verstand), фактически объединяет множественность чувственных интуиций в понятие объекта. Таким образом, используя кантовскую терминологию, слова Gegenstand и Objekt кажутся взаимозаменяемыми.

Именно на этой эпистемологической основе Кант уже в первом издании «Критики чистого разума» прямо заявляет о своей несомненной поддержке особой формы трансцендентального критического идеализма, которая определяет специфический эмпирический реализм:

Трансцендентальный же идеалист может быть сторонником эмпирического реализма, стало быть, как говорят, дуалистом, т. е. может допустить существование материи, не выходя за пределы самосознания и признавая только достоверность представлений во мне, т. е. cogito, ergo sum, и ничего больше. В самом деле, так как он считает эту материю и даже ее внутреннюю возможность лишь явлением, которое в отрыве от нашей чувственности есть ничто, то для него она есть только вид представлений (созерцание), называемых внешними не в том смысле, будто они относятся к предметам, внешним самим по себе, а потому, что они относят восприятия к пространству, в котором все находится вне друг друга, тогда как само пространство находится в нас. (Kant 1787, A 370).

Это обрисовывает один из важнейших, новаторских и даже спорных моментов критической перспективы, который, что неудивительно, часто неверно истолковывается многими комментаторами. Эмпирический реализм, о котором пишет Кант, представляется неоднозначным подходом, и как таковой он не способен удовлетворить ни традицию классического метафизического реализма, ни тем более традицию современного эмпиризма (также метафизического, как его определял Юм), вплоть до логических позитивистов Венского кружка). Кроме того, именно это требование реалистичного эмпирического подхода, присущее его критико-трансцендентальному идеализму, позволило представителям традиционной классической метафизики критиковать Канта за то, что он оставался связанным с некой, хотя и сложной, формой метафизического картезианского дуализма. В этом отношении все установки Канта, заключавшиеся в желании критически дистанцироваться от этих совершенно разных традиций мысли, оказались недостаточными для того, чтобы избавить его от многочисленных критических замечаний, которые разными способами сводят его точку зрения либо к идеализму, либо к явно противоположному ему метафизическому реализму. Несмотря на все эти неверные интерпретации его критицизма, Кант фактически обозначил новый и весьма плодотворный эпистемологический горизонт, который позволяет нам и сегодня лучше понимать изначально критическую природу человеческого знания, освобождая само понятие объективности от любых метафизических предположений. Кант ясно заявил, что

Следовательно, трансцендентальный идеалист есть вместе с тем эмпирический реалист и признает за материей как явлением действительность, непосредственно воспринимаемую, а не выводимую путем умозаключения. Трансцендентальный же реалист необходимо попадает в затруднительное положение и вынужден уступить место эмпирическому идеализму, так как он рассматривает предметы внешних чувств как нечто отличное от самих чувств и принимает явления за самостоятельные сущности, находящиеся вне нас; и в самом деле, как бы ясно мы ни сознавали свои представления об этих вещах, мы не можем быть уверены в том, что если представление существует, то существует и соответствующий ему предмет; согласно же нашему учению, эти внешние вещи, а именно материя во всех ее формах и изменениях, есть не более как явления, т. е. представления в нас, действительность которых непосредственно сознается нами. (Kant 1787, A 371–372).

Здесь мы можем постичь весь революционный характер эпистемологической позиции Канта, которая обозначила новый образ объективного знания, освободив его от всех традиционных метафизических предположений, которые фактически приводят к тому, что знание становится абсолютным. Достичь своей цели Канту, безусловно, непросто, поскольку он стремится сохранить объективные познавательные возможности науки, освободив её, однако, от чрезмерной — и традиционной — метафизической абсолютизации. Это не обходится без последствий для сложных взаимоотношений с традицией скептицизма, которую Кант критикует за априорное отрицание самой возможности знания, но которую он, тем не менее, ценит в той мере, в какой она помогает нам освободиться от всех «метафизических ограничений» нашего разума. Как справедливо замечает Жюль Вюйемен (Jules Vuillemin),

До Канта классическая философия, после того как теологические системы Средневековья были поколеблены, пыталась открыть абсолют, способный установить истину. Например, понятиям субстанции, причины, силы и необходимости была отведена роль заменителей Бога. Революционность Канта в истории мысли, его «коперниканская революция», заключалась в переосмыслении этих различных понятий в отношении функции, которую они выполняют в объективном познании, чтобы показать, что, будучи далекими от представления абсолюта, они сохраняют смысл только в пределах возможного опыта, то есть, если они отделены от своего теологического контекста. В этом отношении кантовская теория познания является первой последовательной и подлинно философской теорией познания без Бога. […] критический гений заключался в отказе заменить проблему истины проблемой соглашения или удобства, тем самым сохраняя вопрос о различии между реальным и кажущимся, между необходимым и случайным в рамках философии, которая запрещает себе говорить о вещах в себе и которая основывает всю свою физику на относительности движения. (Vuillemin 1955).

К этому решающему вопросу сам Кант неоднократно возвращался, особенно в сочинениях, посвященных критике, написанных в последние годы его жизни. Например, в своих бесценных заметках, которые он не опубликовал, но которые позже были изданы Ринком в 1840 году, он готовился ответить на знаменитый вопрос, заданный Берлинской королевской академией наук в последние годы XVIII века: «Каковы реальные достижения метафизики в Германии со времен Лейбница и Вольфа?» В этом тексте Кант намеревался показать, как его критика привела метафизику к решающему шагу вперед, позволив ей перейти от «критики метафизики» к определению «критической метафизики», поскольку, по его мнению, «реальная метафизика» не может не признавать пределы человеческого разума, очерчивая возможность новой критической онтологии, уже не метафизической. Эта онтология состоит именно в разработке систематического, критического мета-рефлексивного анализа различных теорий, разработанных в разных дисциплинах, с целью окончательного выявления конститутивных трансцендентальных структур этих дисциплин. Кант также утверждает, что положительный результат его исследования заключается именно в определении того, что теоретическое знание чистого разума никогда не может выходить за пределы объектов чувств, и в этой перспективе он также неоднократно подчеркивает, что всегда существует тесная корреляция между эмпирическими интуициями и интеллектуальными категориями, ибо именно через интуицию, соответствующую понятию, объект фактически дан, тогда как если интуиция чувств отсутствует, объект мыслится как пустой (потому что он просто мыслится). Объективность знания строится именно в этом критическом взаимодействии между чистыми понятиями и интуициями чувств, причем Кант утверждает, что его критика позволяет избежать как деспотизма эмпиризма, так и анархических крайностей безграничной филодоксии. Более того, Кант осознавал, что его критический подход позволяет нам понять точную эвристическую роль, которую «критическая метафизика» всегда играет в научных теориях, позволяя нам конструировать научные дисциплины, которые, чтобы познать мир, должны вводить регулирующие эпистемологические концепции, посредством которых мы можем читать и интерпретировать мир когнитивно, по крайней мере, в той степени, в которой эти же концепции переплетаются с результатами различных экспериментальных проверок. Поэтому, хотя кантовская критика также имела ограничение, заключающееся в том, что она никогда не исследовала роль технологии в динамичном росте знаний, предоставляемых научными исследованиями, она, тем не менее, обладала тем достоинством, что подчеркнула, что ключевая проблема научного знания коренится именно в его собственной объективности. Таким образом, кантовская критика предоставила для последующей дискуссии — в том числе и наше время — ценную возможность переосмыслить объективность научного знания, освободив его, с одной стороны, от традиционного метафизического редукционизма эмпиризма, а с другой стороны, от какой-либо чрезмерной абсолютизации, типичной для традиции позитивизма. Безусловно, в рассуждениях Канта отсутствует критическое понимание того, что трансцендентальные структуры не следует рассматривать как «неподвижные звезды» мышления, поскольку они тоже историчны, относительны и конвенциональны. Однако это наше различное эпистемологическое понимание может основываться только на открытии Кантом «коперниканской революции», которая постоянно напоминает нам о том, что объективность, завоеванную научным знанием, никогда нельзя путать с абсолютным знанием. Но в таком случае, как же мы можем понимать объективность знания, принимая во внимание его историческую относительность и концептуальные изменения, характеризующие историю науки?

4. Может ли объективность существовать без объектов?

В любом случае, кантовская критическая позиция и её революционная эпистемология, в которой его критико-трансцендентальный идеализм сочетается — как мы видели — с оригинальной формой эмпирического реализма, были глубоко неверно истолкованы, по крайней мере, в соответствии с двумя различными интерпретациями. Первая интерпретация, разработанная Фридрихом Генрихом Якоби, фактически приписывает (ошибочно) кантовской критике предположение о существовании объектов, которые находятся вне всякого возможного опыта, с известным парадоксальным результатом: «без самой вещи никто не может войти в кантовскую критику, но с самой вещью никто не может остаться в ней». Таким образом, с понятием Ding an sich мы столкнулись бы с в высшей степени антиномическим результатом, поскольку, с одной стороны, понятие феномена может относиться только к чему-то, что находится за известным феноменальным объектом; с другой стороны, этот ноуменальный объект определяется как нечто, что, в принципе, выходит за пределы всякого возможного опыта. Так Якоби приходит к выводу, что философия Канта неизбежно ведет к ноумену, утверждение которого является полным отрицанием всей критики, поскольку понятие феномена всегда включает в себя отсылку к ноумену, который, однако, находится вне досягаемости любого возможного знания. Кантианство привело бы к изощренной форме скептицизма, которая отрицает у людей какое-либо реальное знание о реальности. С другой стороны, в критике Канта другие комментаторы — особенно те, кто придерживается метафизической ориентации — обнаружили увековечивание того антитетического реализма метафизической «дуалистической гносеологии», введенной Декартом с его cogito, возникающего из метафизического противопоставления res cogitans и res extensa. Таким образом, Кант лишь увековечил бы метафизическую форму традиционного дуалистического реализма, оказавшись, следовательно, вовлеченным в проблему, которая, по сути, представляется неразрешимой с помощью самого концептуального подхода. Согласно этой интерпретации, кантовский феномен сводится к простой видимости, в конечном итоге даже совпадая со вторичными качествами, о которых уже говорил Галилей, противопоставляя их определенно измеримым первичным качествам, на которых, собственно, и основывалось необходимое, универсальное научное знание.

В противоположность тому, что говорится в этих двух типичных и классических неверных интерпретациях кантовской критики ясно, что Кант как раз и пытался сохранить возможность формирования такой новой концепции объективности знания, которая никоим образом не лишала бы его способности познавательно (cognitively) ссылаться на реальные объекты, на которых различные научные дисциплины сосредоточиваются в своих исследованиях. В этом смысле позиция кантовской критики полностью согласуется с позицией такого ученого, как Галилей, который, хотя и отрицал, что наука может постичь лежащую в основе метафизическую сущность реальности, был, тем не менее, уверен, что научное знание, несомненно, способно говорить нам о страстях физического мира, то есть о его реальных, актуальных и внутренних (хотя и не субстанциальных в смысле традиционной метафизической онтологии) чертах (см. Minazzi 1992: passim и Agazzi 1994). Однако эта интересная и плодотворная реалистическая гармония между Кантом и Галилеем систематически отрицалась теми, кто неверно истолковывал кантовскую критику, полагая, что для философа из Кёнигсберга «объективный» подразумевает лишь отсылку к универсальному понятию, необходимому и независимому от отдельных субъектов. Тем не менее, с этой точки зрения, неверное толкование кантовской критики представляется полностью согласующимся с общей эволюцией научной мысли, которая в течение XVIII и XIX веков, не говоря уже о начале XX века, по причинам, тесно связанным с развитием различных научных теорий, постепенно отказалась от каких-либо сильных претензий на «реализм», тем самым, несомненно, уступив понятие объективности более слабому понятию простой интерсубъективности. Возникли два разных значения объективности: сильное (или субстанциальное) понятие, которое постепенно и исторически сталкивалось со слабым (или формальным) понятием. Таким образом, формальные характеристики знания (универсальность, необходимость и независимость от субъекта) в конечном итоге поглотили существенные характеристики, а именно те, которые предполагали точную отсылку к объекту, который, таким образом, понимался познавательно.

Таким образом, постепенно утвердилось, главным образом в процессе развития физических наук, парадоксальное представление об объективности без объектов — в особенности на решающем этапе на рубеже XIX и XX веков, во время перехода от ньютоновской физики к релятивистской физике и, в еще большей степени, к квантовой физике, — что также способствовало неверному толкованию кантовской критики, переплетавшемуся с деформацией кантианства романтическими идеалистами, закончившейся тем, что во имя требований постулата «Я мыслю» (Ich Denke) в конечном итоге эмпирический реализм Канта был поглощён явно идеалистическим и метафизически абсолютистским подходом. Общее неверное толкование кантианства пустило корни именно в этом слиянии развития научной мысли и развития философской мысли, которое в конечном итоге создало парадоксальный образ объективности без объектов.