Разновидности научного реализма. Ф. Минацци. Эпистемологическая проблема объективности знания. Ч.3

[alevlakam]

5. Агацци: Научная объективность и ее контексты

Эвандро Агацци в своих работах (Agazzi 1969, 2012, 2014) придерживался традиционной интерпретации кантовской метафизики (понимаемой как плод картезианской «дуалистической гносеологии»), однако на эпистемологическом и философском уровне всегда отстаивал содержательную (сильную) концепцию объективности научного знания, что впоследствии привело его к разработке последовательной формы научного реализма (Агацци 1989 и 2014). Принимая во внимание некоторые наблюдения, разработанные во многих его предыдущих работах (см. Minazzi 2015, Id. 2007), Агацци в своей последней, систематической и всеобъемлющей монографии, посвященной научной объективности и ее контекстам (2014), обращает внимание на важность различия между природой физического объекта и его структурой:

Мы должны помнить, что, согласно нашей позиции, операции определяют природу научного объекта – или его онтологический статус, как мы назовем это позже, (когда «вырезают» его из реальности и определяют составляющие его базовые атрибуты), – тогда как логические и математические конструкции определяют его структуру (т.е. структуру множества его операциональных и неоперациональных атрибутов). (Agazzi 2014, p. 109).

Таким образом, описание математической модели конкретного аспекта реальности дает нам лишь структуру, но все еще не говорит нам об определенном круге объектов, которым мы можем приписать эту структуру. С другой стороны, если рассматривать только операционные критерии, безусловно, можно получить конкретный набор эмпирических данных, представляющих собой материал, природа которого определена, и задающий также его принадлежность к конкретной научной дисциплине, хотя его конкретная структура при этом ещё неизвестна. Таким образом, природу и структуру конкретного научного объекта можно правомерно различать, поскольку могут существовать математические структуры, подходящие для различных эмпирических областей, в то время как, с другой стороны, определенная совокупность эмпирических данных может быть совместима с различными математическими моделями. Кстати, эту интересную эпистемологическую концепцию, Агацци связывает с традиционным и классическим философским подходом, который сформировался ещё в рамках средневековой схоластической философии:

Используя традиционное различение, можно сказать, что конкретно существующие вещи, непосредственно представленные нам как intentio prima (знание путём ознакомления), не могут исследоваться без разработки их концептуальной картины, которая может рассматриваться интеллектуально и является всеобщей и абстрактной (intentio secunda). Однако результаты рассмотрения ее касаются не концептуальной картины, а конкретных референтов intentio prima. В случае современной науки intentio prima, как предполагается, состоит не из актов восприятия, а из операциональных процедур, исходя из результатов которых мы разрабатываем концептуальную модель, которую затем продолжаем изучать (intentio secunda). В результате нашего исследования мы приписываем соответствующим референтам те свойства, которые совместимы с операциональными процедурами, составляющими реальные орудия нашего intentio prima, и которые не обязательно удовлетворяют обычным требованиям перцептуальной (как правило, визуальной) структуры этого intentio. (Agazzi 2014: 113–114).

Поэтому для Агацци крайне важно четко разграничить понятия «вещь» и «объект», сохраняя при этом эпистемологическое понимание того, что второй термин получается посредством определенных операциональных процедур, которые позволяют нам, по сути, «вырезать» из числа вещей мира ряд «объектов», относящихся к различным научным дисциплинам. В этом смысле «объект» отличается от «вещи», поскольку некоторые специфические свойства «объектов» не являются «присущими» (inherent) «вещам». Или, точнее, чтобы выявить «объект», наука должна уметь определить конкретный набор свойств, посредством которых реализуется определенная когнитивная объективация реальности. Таким образом, по мнению Агацци, сфера реальности оказывается гораздо шире горизонта объективности, поскольку всё, что относится к «объекту», всегда реально, в то время как не всё, что «реально», является также «объектом». Фактически главная задача познания состоит именно и только в выявлении новых характеристик (features) мира объектов в реальном мире.

Этот эпистемологический подход, помимо своих собственных достоинств, также может способствовать преодолению некоторых распространенных неверных интерпретаций, которые поддерживаются многими эпистемологами. Например, часто утверждается, что классическая механика может быть опровергнута квантовой механикой, при этом не учитывается, что эти две механики относятся к совершенно разным объектам. Только в случае одинаковых объектов между двумя теориями возник бы прямой антонимический конфликт, тогда как в действительности классическая механика и квантовая механика имеют дело с разными объектами, и, следовательно, квантовая механика не опровергает классическую механику, поскольку обе теории позволяют исследовать различные свойства разных объектов, относящихся к миру реальных вещей, при этом формируя различные объективации мира.

Если обратиться к истории философской мысли, уделяя особое внимание вопросам реализма, возникшим в области эпистемологического дуализма картезианского происхождения, то легко понять, как Агацци избегает классической и широко обсуждаемой дуалистической (и метафизической) проблемы современной эпистемологии, возвращаясь к подходу, уже обсуждавшемуся в средневековой схоластике, который, с одной стороны, восходит к учению Аристотеля, а с другой — был возрожден ​​и развит в ходе философских дебатов прошлого века, главным образом благодаря возникновению исследовательской программы феноменологии, изложенной в ранних работах Гуссерля. Если согласно картезианской эпистемологии вещи познаются только через их представление, выработанное нашим разумом, то Агацци, напротив, обращается к классическому подходу (который, хотя и в разных формах, присутствует как в греческой рефлексии, так и в средневековой философии), согласно которому знание возникает из того факта, что вещи присутствуют в нашем разуме. Это присутствие вещей в нашем сознании достигается именно благодаря интенциональному отождествлению мысли и реальности. Агацци отмечает:

В восприятии, или в интеллектуальной интуиции, наши познавательные способности «отождествляют» себя с объектами, хотя и оставаясь онтологически отличными от них. Это онтологическое различение дает правильное значение «“внешнему” миру», который в противном случае означал бы «все вне моей кожи». Представление «эпистемологии модерна» с классической точки зрения есть просто «способ вещи быть представленной» нашим познавательным способностям и онтологически зависит и от той, и от тех, хотя и не создается ими. Эпистемология модерна, утратив понятие интенционального тождества, наделяет представления статусом непосредственных объектов познания, с которыми мы встречаемся в нашем разуме. (Agazzi 2014: 246).

С точки зрения Агацци, успех идеалистической традиции, особенно в последние столетия Нового времени, проистекает из гносеологической ориентации дуализма, которая, несомненно, способствовала сведению реальности к мышлению, в то время как, напротив, даже классическую традицию интенционального тождества мышления и реальности можно упрекнуть в неспособности лучше определить специфическую природу интенционального тождества. Однако ситуация изменилась как с переоткрытием классического понятия интенциональности, сделанным в феноменологии Гуссерля, так и благодаря многочисленным исследованиям, затронувшим философию сознания и область всех когнитивных наук,

стремящихся понять, в чем состоит этот чудесный процесс (т.е. познание) – процесс, посредством которого некоторые существа способны «интериоризировать» внешний мир, не разрушая его с целью его «ассимилировать». (Agazzi 2014: 246–247)

Безусловно, именно на основе этих соображений Агацци, как уже упоминалось, склонялся к тому, чтобы считать кантовскую рефлексию специфическим результатом традиции эпистемологического дуализма, поскольку, по его мнению, феномены, упомянутые Кантом, были бы эквивалентны вторичным качествам, упомянутым Галилеем, противопоставляя их измеримым первичным качествам (см. Агацци 2014: 249). Таким образом, конституирующая релятивность (relationality) феномена, упомянутая Кантом, игнорируется, хотя эта релятивность, как мы видели, действительно существенна, поскольку она относится не только к специфической нормативности объектов научного знания, но и позволяет нам понять причины, по которым Кант всегда настаивал на универсальном и необходимом характере объективного знания, которое наука действительно способна достичь (как мы объяснили в предыдущем разделе 3). С этой точки зрения Кант создал значительное эпистемологическое (а не просто философское) сопротивление эмпиристскому уклону, при котором универсальность и необходимость научного знания были заменялись своего рода общностью (generality), понимаемой в соответствии с классической традиционной и эмпиристской концепцией индукции.

В любом случае, этот весьма оригинальный философский и эпистемологический антикартезианский подход позволяет Агацци занять эпистемологическую позицию, согласно которой научный реализм основан на ином понимании роли и эвристической функции научных теорий, и который можно хорошо резюмировать следующими предположениями:

Однако эти предложения не выражают гештальт просто как результат логических связей. Так что: (а) цель теорий – вовсе не рассказывать «буквально истинные истории» о мире, а давать самое верное описание некоторого (частичного) видения мира со специфической точки зрения, обычно с целью объяснить – часто с указанием причинных отношений между составными частями картины – некоторые эмпирически доступные черты мира; (b) следовательно, теории не истинны и не ложны, но лишь более или менее «адекватны», или «разумны»; (с) тем не менее, некоторые предложения теории могут быть истинными или ложными, и отсюда следует, [...] что объекты, упоминаемые в этих предложениях, существуют и имеют приписываемые им свойства (если предложение истинно) или не существуют, или не обладают этими свойствами (если это предложение ложно). Ясно, что мы можем согласиться с тем, что теории не рассказывают «буквально истинную историю» об устройстве мира, но это не обязывает нас отрицать, что некоторые предложения этих теорий могут быть истинными или ложными или что это имеет последствия для нашей оценки реального устройства мира. (Agazzi n 2014: 256-257).

С этой точки зрения можно предложить иную и новаторскую картину научных теорий, поскольку

теории предлагаются как гипотетические конструкты, интенционально направленные на мир (т.е. на область референтов); и если у нас есть достаточные основания принять некоторую теорию, по тем же самым достаточным основаниям мы должны признать, что их референты существуют. (Agazzi 2014: 257).

Иными словами, можно утверждать, что теорию никогда нельзя рассматривать, в духе картезианства, как просто представление само по себе, потому что эта теория, если она вообще что-либо представляет, может быть представлением только благодаря интенциональности, которая непосредственно относится к смыслу (тому, что Готтлоб Фреге называл Sinn), который всегда, в свою очередь, связан с точным значением (Bedeutung) (см. Frege 1892). Используя терминологию Гуссерля, можно сказать, что только благодаря ноэмам (noemata) теория может, в соответствии с точной интенциональностью, ссылаться на тот гилетический мир, который мы хотим изучать и познавать. Фактически, эти теоретические конструкции, интенционально ориентированные на мир, могут быть в большей или меньшей степени «заполнены» гилетико-материальным компонентом, включенным в определенную функцию, то есть в особую morfé. Таким образом, все эти различные теории всегда ориентированы на определенное поле референтов: «их объекты обладают некоторого рода интенциональной, или ноэматической реальностью, и в лучшем случае могут аппроксимироваться конкретными объектами, достаточно близко инстанцирующими свойства, кодируемые этим абстрактными объектами». (Agazzi 2014: 259).

Таким образом, и в этом случае Агацци показывает себя разумным наследником классической философской традиции, которая, в том числе через феноменологию Гуссерля и предшествующие логические размышления Готтлоба Фреге, напрямую заимствует идеи из «Органона» Аристотеля, поскольку таким образом Агацци полностью восстанавливает фундаментальное аристотелевское различие между семантическим логосом и апофантическим логосом. Первый фактически ограничивается лишь «значением», тогда как второй «заявляет», то есть утверждает или отрицает. Следовательно, семантический логос ограничивается утверждением значений, никогда не ставя под сомнение истинность или ложность высказываний, в то время как апофантический логос обязательно и всегда подразумевает утверждение или отрицание истинности или ложности данного утверждения (Agazzi 2012: 109–130). Таким образом, если семантический логос занимается исключительно значением языковых выражений и поэтому исследует точное понимание предложений, то апофантический логос, напротив, в основном изучает референцию, связанную с этими выражениями, и тогда возникает вопрос об их истинности или ложности. В размышлениях Фреге это аристотелевское различие вновь играет важную роль, особенно в той мере, в какой для каждого языкового выражения или знака [Zeichen] немецкий логик фактически различает значение [Sinn] и референт [Bedeutung]. Фреге стремился прежде всего изучать объективное содержание мышления [Gedanken], так что его семантика подчеркивала объективную сферу значения, которая относилась к объективному концептуальному содержанию, посредством которого обращаются к референтам в соответствии с определенным концептуальным способом. Или, точнее: для Фреге референты могут быть постигнуты (grasped) только и исключительно посредством фундаментального эвристического опосредования значения. Однако этот фундаментальный уровень концептуального опосредования постепенно был упущен из виду экстенсиональной семантикой формальных систем, которая, начиная с Рассела и заканчивая Тарским, свела значение языковых знаков к их референтам или денотационным значениям, игнорируя фундаментальную функцию концептуального опосредования, выполняемую значением [Sinn]. Таким образом, трехуровневая семантика Фреге постепенно свелась к двухуровневой семантике, которая игнорировала фундаментальную концептуальную составляющую знания. И это произошло именно потому, что, в то время как ключевая семантически фундаментальная проблема касается значения как такового, проблема референции, напротив, не сводится к семантическому измерению (хотя, конечно, она связана с семантикой), поскольку она подразумевает именно способность постичь референт, способность, которая осуществляется вне рамок семантики, поскольку она включает доступ к операциональному и прагматическому измерению, посредством которого теории «постигают» свои референты. Таким образом, эпистемология Агацци проистекает также из необходимости понять взаимосвязь между значением и референцией, принимая во внимание при этом, что семантика фактически не связана с референцией, поскольку она в первую очередь занимается значением (Minazzi 2012). Поэтому необходимо изучить взаимосвязь этих трех различных уровней (знак, значение и референция), а также понять относительную автономию, которая характеризует как момент семантического логоса, так и момент апофантического логоса. Но это еще не все: по мнению Агацци, семантический анализ должен быть интегрирован с эпистемологическим анализом, который в конечном итоге расширяется до онтологического анализа (см. Agazzi 2012: 243–264), поскольку, как он утверждает, «тезис о референциальности языка науки есть выражение тезиса научного реализма при переходе от эпистемологического уровня на уровень философии языка» (Agazzi 2014: 270). Таким образом мы можем с полным правом критиковать чрезмерные притязания современного эпистемологического контекстуализма и в то же время дистанцироваться от так называемого «лингвистического поворота» в эпистемологическом анализе, который, как правило, стремился в одностороннем порядке свести научные теории только к семантическому логосу. Напротив, пишет Агацци,

Мы признали тогда, что всякая наука по необходимости изучает абстрактные объекты, но с интенцией познать экстраментальную реальность, к которой она «отсылает» (“refers”) и в которой намеревается найти «конкретные объекты», являющиеся «референтами», экземплифицирующими ее абстрактные объекты (Agazzi 2014: 279).

Следовательно, в соответствии с этим эпистемологическим подходом, в каждой научной дисциплине объекты не могут не совпадать с набором — более или менее структурированным, в зависимости от степени точности этой же дисциплины — атрибутов, которые операционально распознаются в данной реальности именно потому, что они операционально связаны с самими объектами,. Таким образом, эти атрибуты приписываются этим объектам посредством операционального опосредования (а не на основе простой мыслительной операции). Это, однако, не исключает того, что конкретный референт может обладать также иными и иными свойствами, которые могут изучаться другими науками или которые могут быть предметом других возможных дискурсов.

Это значит, что референт, который мы ищем, хотя мы и «встречаем» его благодаря каким-то операциональным процедурам, гораздо богаче, нежели связка операционально определенных характеристик, или атрибутов, которые эти процедуры способны продемонстрировать и «просуммировать» в объекте. Это, однако, не означает, что этот самый референт нельзя исследовать с помощью других критериев референциальности, что сделает его предметом (объектом) других процедур объектификации. Нашу позицию можно выразить, сказав, что существует различие (но не разделение) между областью объективности и областью реальности в следующем точном смысле: область объективности всегда более ограничена, чем область реальности (не забывайте, что согласно нашим определениям реальность совпадает с существованием и потому охватывает всю область бытия), и никогда не может совпасть с ней. Действительно, всякая объектификация зависит от точки зрения внутри другой точки зрения (т.е. более широкой точки зрения, в которой даны «вещи», которая сама «зависит» от некоторой исторической ситуации и никогда не охватывает реальности «в целом»). Это, однако, не следует понимать в том смысле, как будто существуют разделенные части реальности, навсегда недоступные какой бы то ни было объектификации. Напротив, никакая часть реальности не может считаться в принципе неспособной к объектификации (это было бы скрытой формой эпистемологического дуализма).

Иными словами, мы возвращаемся к эпистемологическому дуализму, если считаем, что за электроном, определяемым по его свойствам, скрывается некая мифическая субстанция, которую мы никогда не сможем познать, поскольку можем знать только его конкретные свойства. Таким образом, мы больше не можем рассматривать электрон как нечто, чему приписываются какие-либо свойства, поскольку вместо этого необходимо понимать электрон как объект, который формируется благодаря этим свойствам и посредством них.

Объект должен пониматься как «структурированная» совокупность объективно утверждаемых свойств, а не как таинственный субстрат этих свойств. Это может звучать как юмовский позитивизм, но это не так, поскольку мы не утверждаем, что такие свойства – всего лишь наши восприятия: они суть онтологические аспекты реальности и могут даже быть недостижимы для восприятий. (Agazzi 2014: 283).