![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
alevlakam6. Логический неореализм и проблема объективности: между Гуссерлем и Сократом
В свете соображений, рассмотренных в предыдущих разделах данной статьи, выявляется внутренне проблематичная сложность объективности человеческого знания. И если мы внимательно рассмотрим взрывную эволюцию знаний с момента зарождения современной науки, изначально (ab origine) тесно связанную со все более совершенными и сложными технологическими устройствами, мы сможем лучше понять, как проблема объективности знания совпадает с пониманием динамики критико-концептуального роста технических ресурсов знания (для углубленного анализа этой темы см. точные наблюдения Геймоната (Geymonat) 1977 и 1970–76, о работах которого см. также Minazzi 2001, 2004b, 2010).
Решающим аспектом нашей проблемы является глубокое критическое понимание специфической природы объективного знания, предоставляемого наукой: hic Rhodus, hic salta (цитируя Маркса). Кстати, для решения этой проблемы мы можем обратиться к интересным и точным замечаниям Галилея в его «Пробирных дел мастере» (1623), где он, с чисто методологической точки зрения, последовательно настаивает на том, что научное знание всегда исходит из критического и проблематичного переплетения «необходимых доказательств» и «значимого опыта». Математика и эксперимент являются здесь противоположными, но при этом взаимно интегрированными полюсами нового стиля исследования, того самого, который был заложен научным подходом, в котором эти две противоположные полярности, относящиеся, с одной стороны, к автономной и созидательной силе математического мышления, а с другой — к ограничениям, устанавливаемым экспериментальной проверкой, способны интегрироваться друг с другом так удачно и плодотворно, что становится возможным лучше понять мир и осознать, как обстоят дела на самом деле. Интересный аспект подхода Галилея коренится именно в его программном отказе разгадывать, с помощью какой-нибудь алгоритмической формулы, саму природу взаимосвязи, которая может быть установлена между строго дедуктивными математическими выводами и многообразными результатами технологических и научных лабораторных экспериментов. Другими словами, Галилей не хотел делать тот (метафизический) шаг, который Рене Декарт описал в своем знаменитом труде «Рассуждение о методе» (1637). Для Декарта наука может и должна быть, безусловно, сведена к его методу. Таким образом, он способствовал распространению подлинного «картезианского синдрома» (см. Pera 1992), благодаря которому на протяжении трех столетий, начиная с Декарта и заканчивая Поппером, почти все эпистемологи спорили — и часто ссорились, — обсуждая вопрос о том, что может представлять собой «реальный» и «подлинный» метод науки. Напротив, Галилей избегал этого вводящего в заблуждение методологического подхода и предпочитал обозначать лишь противоположные полярности, в рамках которых непрерывно организуется наиболее передовой и оригинальный научный дискурс в постоянно обновляющихся оригинальных формах. Делал ли он это потому, что ему не хватало адекватного критического понимания методологических проблем науки, или, наоборот, потому, что он сам лично проводил различные научные исследования и таким образом выработал более четкое, сложное и критическое понимание сложности методов, которые каждая научная дисциплина должна всегда применять и выстраивать для достижения объективного знания о мире, который она стремится исследовать?
Если мы выберем второй ответ, то окажется, что методологические указания Галилея, по-видимому, находятся в полном соответствии с более поздними соображениями другого великого западного физика, Альберта Эйнштейна. По сути Эйнштейн, размышляя о различных эпистемологических подходах, которые можно увидеть в его многочисленных фундаментальных научных трудах, осознал, что деятельность воинствующего учёного (militant scientist) может казаться, по крайней мере, в глазах систематических эпистемологов, результатом позиции «беспринципного оппортуниста» (см. Einstein, 1949). Беспринципного оппортуниста, потому что воинствующие учёные могут быть реалистами, когда они стремятся описать мир, существующий независимо от актов восприятия, или идеалистами, когда они рассматривают теории как результат свободного изобретения человеческого воображения, или же они могут быть позитивистами, когда они считают, что концепции оправданы только в той мере, в какой они обеспечивают логически строгое представление отношений, которые могут быть установлены между чувственными переживаниями, или даже платониками (или пифагорейцами), по крайней мере, в той мере, в какой они считают критерий логической простоты предпочтительным средством научного исследования. В активной деятельности учёного все эти совершенно разные и противоречащие друг другу эпистемологические позиции действительно возможны, поскольку ученые мало заинтересованы в том, чтобы заявить себя в качестве систематических и последовательных эпистемологов: их задача другая, а именно – изучение интересующих их объективных аспектов мира. Поэтому ученые стремятся, насколько это возможно, придерживаться своих объектов исследования, подобно тому как моллюск прилипает к скале. Или, если вам больше нравится другое сравнение, воинствующий ученый подобен поклоннику (поклоннику знания!), готовому на любой шаг, даже самый беспринципный (будь то реалистический, идеалистический, позитивистский, платоновский, пифагорейский и т. д.), чтобы привлечь «объект своей любви», то есть успешно и объективно увеличить наше общее технико-когнитивное наследие.
Следовательно, мы не сможем проводить действительно новаторские научные исследования, если будем строго придерживаться эпистемологического убеждения, которому клянемся в вечной верности, потому что активные ученые, вносящие существенные новшества в научную традицию, всегда должны уметь выстраивать и сплетать, случай за случаем, дисциплина за дисциплиной, ту особую взаимосвязь, которая может быть установлена между полюсами творческого мышления и жестких ограничений экспериментальной проверки. Именно так утверждал Галилей в 1623 году, поскольку в ходе своей собственной научной работы он, по-видимому, на собственном опыте убедился в истинности того, что эта гибкость неотъемлема от научной практики. Более того, неудивительно, что при жизни Галилей работал в самых разных научных дисциплинах, переходя от астрономии к динамике твердых тел, от некоторых биологических наблюдений к обсуждению проблемы плавучести твердых тел на жидкостях, от рассмотрения проблем математического анализа к изучению сопротивления материалов и т. д. Масштаб и сложность его исследований, должно быть, привели Галилея к полному критическому осознанию того, что произвольное и одностороннее сведение науки к тому или иному конкретному методу (индуктивному, дедуктивному, конвенционалистскому, абдуктивному, верификационистскому, фальсификационистскому, идонеистскому и т. д.) представляется совершенно неадекватным для объяснения фактической и внутренней сложности научных исследований.
Достигнув более совершенного методологического понимания, Галилей, в отличие от Декарта (а также бесчисленного множества более поздних эпистемологов, у которых обычно наблюдался «картезианский синдром»), открыл перспективы для новой и совершенно иной эпистемологической, методологической и философской оценки научного знания. С мудрой методологической осторожностью Галилей, по сути, напоминает нам, с одной стороны, что объективное знание, которое мы действительно можем получить в различных областях исследования, никогда не может быть принудительно втиснуто в тот или иной абстрактный метод, в то или иное жесткое методологическое правило, систематическим применением которого мы должны затем ограничиваться в качестве своего рода шаблона. С другой стороны, он напоминает нам, что знание всегда является результатом свободного, творческого и оппозиционного (oppositional) взаимодействия (с природным миром, который по своей природе всегда глух и неумолим), в рамках которого мы должны уметь использовать весь наш интеллект, все наше творческое воображение, все наши технические навыки, а также всю нашу настойчивость, чтобы в конечном итоге достичь — если нам повезет — объективного увеличения наших знаний о мире.
Следует ещё сказать, что сам Галилей, по крайней мере в отношении этой перспективы расширения горизонта, сделал и несколько шагов назад. Например он, как уже упоминалось, считал, что всё же можно приписать человеческому знанию (понимаемому как sapere intensive) абсолютный и неизменный объем, и в результате разработал целостную кумулятивистскую картину научного знания. Но тогда это уже абсолютистская концепция научного знания, которая больше не может быть принята по ряду причин. Во всяком случае, в этой области взглядов на современное научное знание мы всегда будем ощущать бóльшую философскую и критическую гармонию с различными позициями Эйнштейна. Эйнштейн открыто признает, что объективность знания может быть установлена только в эффективном и сложном переплетении, реализуемом путем выделения связей различных акцентов разнообразных компонентов, которые всегда существуют между областью жизненного мира (Lebenswelt) (здравого смысла, особенно сплетенного и сформированного впечатлениями органов чувств и образом жизни всех людей) и областью чистых идей, выявленных благодаря усилию творческого воображения, посредством которого мы можем затем точно и дедуктивно разработать теории, следствия которых, благодаря фундаментальному практическому посредничеству технологий и экспериментальных исследований, позволяют нам снова вернуться к тому же Lebenswelt, в котором мы живем, и, возможно, скорректировать его в свете новых знаний и новых инструментов. Но, опять же, эта очень сложная и детальная модель знания описывает особое взаимодействие между миром идей и миром чувств, возвращая нас к той критической перспективе, с которой Кант начал, чтобы обозначить свою «коперниканскую революцию». Эйнштейн заметил, что наша отдаленность от кантовской архитектонической системы лучше всего измеряется нашим осознанием того, что идеи и категории мышления не являются неизменными созвездиями неподвижных звезд, поскольку, наоборот, они представляют собой свободные творения и, как таковые, очерчивают априорную историческую и релятивистскую структуру, то есть структуру, которая является условной.
Критическое понимание этой весьма сложной вселенной научного дискурса присутствовало у некоторых писателей и философов XX века, принадлежавших к течению европейского рационального критицизма. Признавая строгость неопозитивистского подхода, они также видели его ограничения, коренящиеся в (метафизической) неспособности понять эвристическую ценность понятия кантовской трансцендентности, оставаясь, таким образом, жертвой радикального и жесткого эмпирического подхода и радикального эмпирического видения, вследствие чего они неизменно утверждали, что возможно на самом деле свести абстрактный уровень идей и теорий к одним лишь эмпирическим фактам. Как известно, именно в стремлении реализовать эту невыполнимую и утопическую программу эпистемологического редукционистского исследования неопозитивизм прошел через различные фазы и формы, в ходе которых он постепенно и постоянно ослаблял именно свой первоначальный радикальный эмпирический редукционизм, выраженный, пожалуй, в наиболее резких терминах в первой схематической формулировке венского принципа верификации, законного потомка столь же метафизического подхода в «Логико-философском трактате» Людвига Витгенштейна (1921). Таким образом, логический эмпиризм в ходе своей истории, особенно в её американской фазе, в конце концов осознал, что между абстрактным уровнем теорий и уровнем эксперимента всегда существует отношение взаимной относительной автономии. Но это правильное эпистемологическое осознание естественным и неизбежным образом совпало с теоретическим распадом самóй неопозитивистской исследовательской программы, как это следует, например, из работ Карла Густава Гемпеля.
Те, кто не попался в ловушку некритического принятия метафизического подхода неопозитивистов, оказались в наилучшем положении для того, чтобы, оценив плодотворность их исследований, одновременно разработать критическую, сложную и осознанную программу возобновления традиции трансцендентализма. Эта сложная и плодотворная операция, например, с несомненной ясностью проявляется в размышлениях философа Джулио Прети, который, что неудивительно, разработал очень интересную и плодотворную форму исторического объективного трансцендентализма, в свете которой предложил интересную и плодотворную исследовательскую программу неореалистической логики, позволяющую переосмыслить проблему объективности знания, связав воедино все наши предыдущие соображения. Определяя отправную точку своих размышлений, Прети писал:
Это скорее историко-объективный трансцендентализм, исследующий конструктивные формы различных вселенных дискурса посредством историко-критического анализа правил метода, которые были нам исторически навязаны и до сих пор применяются в знании и т. д. Короче говоря, это трансцендентальная онтология (или, скорее, трансцендентальные онтологии), которая не претендует на понимание форм и структур Бытия как такового, но стремится определить способ (или способы), которыми категория бытия реализуется в исторически подвижном и логически условном (произвольном) построении онтологических областей научным знанием (в частности) и культурой (в целом). (Preti 2011: 297).
Эта интересная программа появилась в результате глубокой, свободной, оригинальной и плодотворной критической переоценки, основанной на различных конструктивных гибридизациях, заимствованных из разных и даже противоположных друг другу традиций мысли, от традиции неокантианского трансцендентализма до ранней феноменологией Гуссерля, от традиции прагматизма Дьюи и Маркса до логического эмпиризма и аналитической философии. Но Прети не ограничивался диалогом с основными современными ему традициями мысли, он смог построить и свою собственную исследовательскую программу — которую он однажды назвал символическим выражением трансцендентального логического неореализма — на основе некоторых основных концептуальных традиций классической и средневековой мысли (для более подробного изучения его мысли см. Minazzi 1984, 1994, 2004a, 2011 и Minazzi [ed.] 1987, 2009, 2015). Но что же Прети подразумевал под неореализмом? Вот его ответ:
«Неореализм» — относительно новое название для очень старой доктрины. Автор этих эссе пришёл к такой точке зрения в результате размышлений и обсуждения строго философских (теоретических) проблем современной аналитической философии, логики и эпистемологии (Мура, Рассела, Карнапа, Айера и др.) в свете доктрин раннего Гуссерля (Logische Untersuchungen и Ideen). Но истоки этой доктрины восходят к схоластике XIV века. (Preti 2011: 37).
Согласно этой точке зрения, объект познания совпадает с самим знанием, а именно с технической и научной компетентностью в данном историческом обществе. Таким образом, вопрос уже не в том, чтобы исследовать «внешнюю» или «внутреннюю» структуру знания, поскольку изменился сам способ понимания знания. Знание, следовательно, может исходить только из самого себя, поскольку научное знание не может быть обосновано ни понятием предполагаемого высшего божества (которое было бы гарантом знания), ни, тем более, отсылкой к опыту, который, как фактическая и экспериментальная основа, сам по себе оправдывал бы определенное знание. Напротив, эпистемологическая перспектива, изложенная Прети, напоминает нам, что основание и наиболее подлинное и надежное обоснование науки — в ее объективной познавательной сфере — коренится в ее собственном автономном плане трансцендентальности, в рамках которого устанавливается относительно автономное знание, которое в конечном счете может основываться только на себе (как по отношению к теоретическим факторам, так и по отношению к факторам, присущим миру практики и его более или менее эффективным технологическим принципам работы). В этой перспективе объективность знания коренится в объективных ненасыщенных парадигмах, которые, хотя и не обладают субстантивным и метафизическим единством, тем не менее позволяют нам собрать несколько нитей истины в отношении реального мира, который мы хотим изучать и исследовать. Приводя пример, вдохновленный знаменитым средневековым спором об универсалиях и их значении, Прети затем подчеркивает, как новаторское решение, предложенное в этом споре средневековыми логиками-неореалистами, заключалось в отказе как от решения этого вопроса традиционным метафизическим платоновским реализмом (который сводит собаку к ее неизменному, вечному и субстанциальному эйдосу), так и от решения, преложенного радикальным номинализмом (который, напротив, сводит собаку к простому «flatus vocis», удобному обобщению, полученному путем простой индукции, всего возможного опыта, который мы имеем о собаках из плоти и крови). Но, наоборот.
Для неореалиста, напротив, возвращается идея объективной парадигмы (и поэтому мы также называем их «реалистами»), но не как субстанциальное единство «само по себе». Значение (significatio) (или понятие) «собаки» относится к собакам так же, как, скажем, проект здания, разработанный архитектором, относится к зданию (или даже к потенциально неограниченному классу зданий), которое фактически построено по этому проекту. Таким образом, значение и денотация не являются жестким направлением отсылки к различным метафизическим реальностям: конечная отсылка всегда относится к собакам (к зданиям) в плоти (в камне и растворе). Это выражается в различии (к которому, кажется, сводится различие между significatio и suppositio) между suppositio pro significato non ultimato и suppositio pro significato ultimato. Ultimatio — это полное интуитивное исполнение того «проекта», который был понятием значения в имени (в категорематическом термине), и когда термин указывает на содержание этого типа, он обозначает. Значение отличается от денотации не по роду, а по виду: это неполная денотация, не полностью выполненная, и поэтому в некотором смысле расплывчатая (она содержит неопределенные, а следовательно, переменные примечания). (Preti 2011: 42).
Таким образом, семантическая неполнота, всегда связанная с данным термином, позволяет нам, при правильном переносе на плоскость языковой объективности, понять эпистемологическую проблему объективного устройства вещей. Здесь вновь возникает проблема — как и в картезианской философии — взаимосвязи между esse obiectivum и esse formale, на которой может основываться вопрос о устройстве объектов познания. Но для того, чтобы постичь объект познания, мы должны следовать подходу, предложенному Кантом в его «коперниканской революции», и понимать, что необходимо временно отойти от нашей естественной ориентации с её наивным реализмом и принять перспективу аналитического уровня метарефлексии относительно различных дисциплин, чтобы понять все различные элементы, структурирующие объект-познания (object-of-knowledge). Дефис, используемый в этом выражении, призван показать, что этот объект-познания невозможно понять, не будучи способным постичь точную «региональную онтологию» (если опять использовать одну из категорий Гуссерля), в рамках которой конструируется знание, присущее каждой дисциплине. Последствия такого трансценденталистского подхода двояки: понятия фактически рассматриваются как объединяющие функции (или как результат различных объединяющих функций), в то время как объект-познания представляется как непрерывный процесс и открытый проект, цель которого – научиться отталкиваться от самого знания, то есть от его технической и научной компетенции и различных концептуальных рамок. История современной науки с XVII века до наших дней согласуется с этим; она свидетельствует о том, что обоснование научного знания и его технологических практик никогда не может быть обеспечено извне самой науки. Таким образом, как наука обосновывается своей историей, так и наше объективное знание о мире коренится в языковых вселенных, концептуальных категориях, проблемах, методах проверки и фальсификации, которые были разработаны определенной технической компетенцией и типом знания на определенном этапе его познавательного и прагматического развития. В этой перспективе истина объективного знания больше не может рассматриваться как «соизмеримая» или «соответствующая» объекту, метафизически данному за пределами нашего собственного возможного опыта (как учил нас Кант); потому что, если уж на то пошло, объективность нашего знания представляется как бесконечная и всегда открытая исследовательская программа, где знание «конфигурируется как „соизмеримость действия знания с его собственным интенциональным направлением“» (Минацци, 2011, с. 161). Это возвращает нас, во-первых, к наиболее подлинной сократовской перспективе, согласно которой поиск никогда не заканчивается, потому что истина совпадает с поиском истины. Но теперь это сократовское понимание знания и его относительной автономии прочно скреплено уроком раннего Гуссерля, который осознал множественность различных уровней трансцендентальности, в рамках которых устанавливаются различные морфы, в которые систематически включаются гилетические данные, создавая объективный мир, в котором мы живем. (Minazzi 1996 and 2004c).