Разновидности научного реализма. С. Псиллос. Научный реализм и независимость мира от сознания. Ч.2

[alevlakam]

3. Верификационистский антиреализм

Идеализм — не единственный философский подход, в котором мир в своем роде зависит от сознания. Другой подход не так строг, он делает акцент не на условии несводимости — поскольку для него оно вполне приемлемо — а на условии объективности. Это не взгляд на то, какие типы сущностей существуют (материальные они, ментальные или какие-либо другие); скорее, он связывает то, что существует, с тем, что можно познать как существующее.

Существует давняя антиреалистическая философская традиция, согласно которой говорят, что утверждение о существовании (или реальности) каких-либо сущностей не имеет смысла, если это утверждение не понимается как связанное с …, где вместо многоточия вставляется требование выполнения соответствующего эпистемического/концептуального условия. У Патнэма (в его средний период) на месте многоточия стояло условие рациональной приемлемости; у Даммита — условие обоснованной утверждаемости; а у Канта это была возможность чего-либо оказаться включенным в наш опыт.

Далее я буду в основном рассматривать Даммита и его последователей. Но стоит также кратко сказать о взглядах Канта.

3.1. О Канте и научном реализме

Трансцендентальный идеализм Канта выражен в его высказывании: «...все созерцаемое в пространстве или времени, стало быть, все предметы возможного для нас опыта суть не что иное, как явления, т. е. только представления, которые в том виде, как они представляются нами, а именно как протяженные сущности или ряды изменений, не имеют существования сами по себе, вне нашей мысли». В противоположность этому взгляду, трансцендентальный реализм «...превращает эти модификации нашей чувственности в веши, существующие сами по себе, и потому то, что суть только представления, превращает в вещи сами по себе». (Критика А 490–1; В 518–9). [«Критика чистого разума», 1787] Концепция представления у Канта довольно технична. Она действительно подразумевает, что представленное — как представленное в пространстве и времени или как подпадающее под схематизированные категории чистого разумения — в важном смысле зависит от сознания. И все же Кант дистанцируется от берклианского идеализма: материальные объекты — это не просто идеи (или совокупности идей) и содержание мысли. Даже если объекты в конечном итоге становятся зависимыми от сознания (учитывая, что пространство и время являются априорными формами чистой интуиции), из этого не следует, что представленное конструируется из актов представления. Кант настаивает на том, что «представление само по себе (...) не создаёт своего предмета в смысле его существования» (A92/B125). Скорее, (для Канта) только посредством представления можно познать что-либо как объект. Более конкретно, Кант различал «эмпирически внешние предметы от таковых предметов в трансцендентальном смысле», прямо называя первые «вещами, находящимися в пространстве» (A373).

Следовательно, критический или формальный идеализм, как называл свою позицию Кант, не является редуктивной позицией; он не касается вопроса о существовании материальных вещей и о том, сводятся ли они к ментальным сущностям. Он касается условий, при которых уместно говорить о существовании объектов, — и эти условия включают свойства, благодаря которым объекты могут быть познаны, которые должны быть приписаны эти объектам. (cf. Kant 2004, §§289–91).

Примечательно, что Кант совершенно без проблем признавал существование невидимых сущностей, постулируемых лучшими теориями его времени. [Рэй Лэнгтон (Langton 1998) считает, что Канта вполне можно считать научным реалистом, главным образом именно потому, что он признает реальность невидимых сущностей. Она вообще не рассматривает условие объективности.] На самом деле, они являются частью явлений не в меньшей степени, чем макроскопические сущности, поскольку они находятся в пространстве. И они не менее реальны. Можно ли из этого сделать вывод, что Кант был научным реалистом?

Ответ осложняется тем фактом, что Кант, как известно, допускал существование ноуменов — вещей таких, какие они есть сами по себе (в себе). Это, безусловно, ограничивающая концепция, но она в принципе допускает несовпадение между тем, какими вещи нам являются, и тем, какие они есть на самом деле. (Это, по сути, было одним из главных критических замечаний Гегеля в адрес Канта.) Но во многих отношениях кантовская концепция ноуменов — это только вспомогательное средство (промежуточный ролик, idle wheel) в его философии природы (см. A253/B309). Не потому, что ноумены в принципе непознаваемы, а потому, что они играют только номинальную роль в обосновании того, что познаваемо в мире. Как выразился Кант: «Трансцендентальный объект, лежащий в основе внешних явлений, а также то, что лежит в основе внутреннего созерцания, есть не материя и не мыслящая сущность сама по себе, а неизвестное нам основание явлений, дающее нам эмпирическое понятие как о первом, так и о втором способе [существования]. » (A380).

Для Канта то, что в принципе познаваемо в мире, никак не может отличаться от того, что допускается как познаваемое категориями чистого разумения и априорными формами чистой интуиции. Его знаменитый «коперниканский поворот» подтверждает это:

До сих пор считали, что всякие наши знания должны сообразоваться с предметами. При этом, однако, кончались неудачей все попытки через понятия что-то априорно установить относительно предметов, что расширяло бы наше знание о них. Поэтому следовало бы попытаться выяснить, не разрешим ли мы задачи метафизики более успешно, если будем исходить из предположения, что предметы должны сообразоваться с нашим познанием,— а это лучше согласуется с требованием возможности априорного знания о них, которое должно установить нечто о предметах раньше, чем они нам даны (BXVI).

Но поскольку в принципе в мире может быть больше содержания, чем то, что в принципе познаваемо чувственной интуицией (ноумены в противоположность феноменам), Кант, похоже, признаёт не только условие несводимости, но и нечто сродни условию объективности. Тем не менее, вердикт не однозначен. Ибо феномены — которые для Канта включают в себя всё, что существует и в принципе познаваемо — зависят от сознания таким образом, что это ставит под сомнение их объективное существование (в смысле, отмеченном во введении к данной статье). Причина этого в том, что существование феноменов связано с достижением определённых эпистемических состояний, которые делают их познаваемыми (включая представление о них как о существующих в пространстве и времени). Кант был довольно откровенен относительно последствий этого обязательства:

Следовательно, трансцендентальный идеалист есть вместе с тем эмпирический реалист и признает за материей как явлением действительность, непосредственно воспринимаемую, а не выводимую путем умозаключения. (…) согласно же нашему учению, эти внешние вещи, а именно материя во всех ее формах и изменениях, есть не более как явления, т. е. представления в нас, действительность которых непосредственно сознается нами. (…) в этом смысле эмпирический реализм не вызывает сомнений, т. е. нашим внешним созерцаниям соответствует нечто действительное в пространстве. Конечно, само пространство со всеми его явлениями как представлениями находится только во мне, но тем не менее в этом пространстве реальное, или материал всех предметов внешнего созерцания, дано действительно и независимо от любого вымысла; (…) о предметах, которые по тому, каковы они сами по себе, остаются нам неизвестными, (…) с устранением мыслящего субъекта должен исчезнуть весь телесный мир, потому что этот мир есть не более как явление в чувственности нашего субъекта и один из видов его представлений. A371-2; A375; A379; A383.

Если весь телесный мир зависит от мыслящего субъекта в том смысле, что он представляет собой сеть видимостей (в техническом кантовском смысле, допускающем их реальность и соответствие синтетическим априорным принципам знания), то эмпирический реализм Канта вряд ли может соответствовать духу условия объективности.

3.2. Семантический антиреализм Даммита

Майкл Даммит, как известно, возродил верификационизм, связав истину с обоснованием или гарантированной утверждаемостью (assertibility). Как он выразился (Dummett 1982, 108), «утверждение не может быть истинным, если мы не знаем, что оно истинно, хотя бы косвенно, или если у нас нет средств для получения такого знания, или, по крайней мере, если не существует того, что, если бы мы знали об этом, дало бы такое знание». Для Даммита взгляд на реальность — это не просто взгляд на то, какие объекты существуют и «что составляет существование таких объектов». Как он говорит, «необходимо сказать, какие факты существуют и что составляет их существование (their holding good)» (Dummett 2006, 23). Но разговоры о фактах влекут за собой разговоры об истинности, поскольку факты — это истинные утверждения. Следовательно, для Даммита понятие истины играет центральную — и неустранимую (ineliminable) — роль в дискуссии о реализме.

В этом контексте противостояние реализму означает противостояние реалистической точке зрения, согласно которой истинность утверждения определяется независимо данной реальностью, которая делает наши утверждения истинными, когда они истинны, и ложными, когда они ложны; то есть реальностью, которая «независима от нашего знания о ней и от наших средств получения такого знания» (Dummett 2006, 65). Этот вид антиреализма порождает понятие истины, которое не является трансцендентным по отношению к доказательствам; следовательно, он отрицает принцип бивалентности. Точнее, он связывает приписывание истины с существованием эффективной процедуры принятия решений, которая позволяет определить, является ли утверждение в данной области истинным или ложным. Известно, что моделью антиреализма Даммита является интуиционизм в математике.

Для наших целей важно то, что данная процедура принятия решений не связана с определенным типом (или типами) объекта (объектов). Материальные объекты и факты о них, поскольку утверждения о них разрешимы посредством восприятия или других наблюдательных процедур, являются частью реальности. Следовательно, существование факта относительно утверждения S (например, что материальные объекты существуют или реальны) зависит от существования оснований для утверждения о существовании факта относительно результата процедуры принятия решений, такого, что если бы она была проведена или если она была проведена, истинность S была бы определена или была бы определена. Сослагательный или контрфактический элемент в предыдущем предложении имеет важное значение. Процедура принятия решений не обязательно должна быть фактически проведена; достаточно, чтобы она могла быть проведена. Те (и только те) утверждения, для которых доступна соответствующая процедура принятия решений, то есть те утверждения, относительно которых может быть принято решение, являются такими, для которых выполняется принцип бивалентности. Там, где нет возможности узнать (то есть, где нет соответствующей процедуры принятия решений), возникают пробелы (gaps). Антиреализм Даммита, таким образом, состоит в утверждении, что в реальности могут быть пробелы, то есть реальность

является в некоторой степени неопределённой, поскольку у нас нет представления о реальности, кроме того, которое делает истинными те истинные утверждения, которые мы можем сформулировать, и те истинные мысли, которые мы можем обдумать. Если наши утверждения и наши мысли не всегда однозначно истинны или ложны, значит, сама реальность является неопределённой; в ней есть пробелы, подобно тому, как в романе есть пробелы, поскольку существуют вопросы о персонажах, на которые роман не дает ответов, и, следовательно, на которые вообще нет ответов (Dummett 1991, 318).

Наличие пробелов в реальности (связанных с утверждениями, выходящими за рамки верификации) не означает, что если истинность утверждения подтверждается, то пробел в реальности заполняется внезапно возникшим фактом. Скорее, точка зрения Даммита заключается в том, что если бы вообще было возможно верифицировать истину, то пробела в реальности изначально бы не существовало. Следует отметить, что эта точка зрения согласуется с утверждением, что существующие факты существовали бы, даже если бы у людей не развились соответствующие эпистемические способности к распознаванию истины. Чего, конечно же, для Даммита не могло бы существовать, так это фактов для истин, выходящих за рамки верификации. Иными словами, антиреализм Даммита не подразумевает, что определенная часть реальности (которая является всей реальностью для антиреализма Даммита) не существовала бы, если бы у существ, подобных нам, не развились соответствующие эпистемические способности к распознаванию истины.

Однако здесь необходима особая осторожность. Даммит настаивает на том, что нечто может быть фактом только в том случае, если возможно узнать что это есть факт, что равнозначно утверждению, что факт истинности утверждения S существует только в том случае, если эта истинность в принципе может быть подтверждена. Как он выразился (Dummett 2006, 92):

Однако с точки зрения обосновывания, то, что мы могли бы знать, ограничено нашими средствами познания: вывод следствия происходит не от истинности чего-либо к возможности познания, а в обратном направлении. Было бы неправильно утверждать, что мы конструируем мир, поскольку мы не контролируем то, каким мы его находим; но мир, так сказать, формируется в результате нашего его исследования.

Это поразительный момент. Очевидно, он накладывает существенные ограничения на то, что существует в мире. Как выразился Даммит: «Наш мир, таким образом, формируется (is constituted) тем, что мы знаем о нем или могли бы знать о нем» (Dummett 2006, 92). В мире нет больше содержания, чем то, что в принципе можно о нем узнать. И оно существует (составляя мир) в некотором важном смысле только постольку, поскольку возможно знать, что оно существует. Таким образом, видно, что, хотя Даммит признает условие несводимого существования, он не принимает условие объективного существования.

Чтобы подробнее разобраться в этом вопросе, отметим, что в философии науки Даммит является антиинструменталистом. Но он идет дальше, принимая за данность многое из того, что постулируется современной наукой. Хотя он подчеркивает, что некоторые теоретические сущности науки («черные дыры, кварки, скрытые измерения, антиматерия, суперструны») «кажутся странными», он считает, что «трудно провести четкое разграничение между составляющими повседневного мира и составляющими мира физика. Электрические токи не были частью повседневного мира, но теперь ей являются; по-видимому, то же можно сказать и о радиоволнах» (Dummett 1991, 5). Но и здесь, поскольку он отстаивает некоторую форму реализма в отношении теоретических сущностей, это происходит потому что утверждения о них можно признать истинными и постольку, поскольку их можно признать истинными. Даммит признает, что «мы не можем не рассматривать науку, по крайней мере до тех пор, пока она не преодолеет некий критический уровень абстракции, как попытку прийти к таким описаниям [объекта как такового]» (Dummett 1996, 410), но это происходит потому и в той мере, в какой научные утверждения проверяемы примерно таким же образом, как и утверждения об объектах, воспринимаемых в рамках здравого смысла.

В той мере, в какой полученная позиция представляет собой своего рода научный реализм, она принимает основной постулат антиреализма Даммита! Независимость мира была поставлена под сомнение не отрицанием того, что теоретические сущности реальны и несводимы, а отрицанием того, что истины о них трансцендентны с точки зрения доказательств. Следовательно, теоретические сущности действительно реальны, но только постольку, поскольку истины о них могут быть познаны, и именно потому (в некотором смысле слова «потому») что они могут быть познаны.

Как известно, в середине своей философской эволюции Патнэм принял верификационизм Даммита. Рассказывая об этом своём «обращении», Патнэм отметил, что его основное несогласие с неоверификационным подходом Дамметта заключалось в том, что тот оставлял открытой возможность пробела между обоснованием на основе имеющихся доказательств и истиной: Патнэм считал, что истину следует отождествлять с «идеализированным обоснованием» (Putnam 1983, xvii). Он, в частности, полагал, что даже если истина привязана к обоснованию, следует тщательно следить за тем, как именно эта связь осуществляется. Как он выразился (Putnam, 1983, 162), он искал такую позицию, которая признает разницу между «p» и «я думаю, что p», между правотой и просто мыслью о своей правоте без поиска объективности ни в трансцендентальном соответствии, ни в простом консенсусе. Истина — это свойство, которое нельзя утратить, и у неё нет срока годности. Следовательно, верификационистское понятие, заменяющее (или охватывающее) истину, должно быть таким, чтобы это свойство истины соблюдалось. «Правильность» утверждения — это свойство, которое можно утратить, особенно если оно оценивается со ссылкой на текущие стандарты или консенсус (они приходят и уходят). Поэтому Патнэм связал правильность с «вердиктом, на основании которого в конечном итоге будет вынесено заключение» (Putnam, 1982, 200). Это может наводить на мысль, что Патнэм принял концепцию истины, которая ассоциируется с Чарльзом Пирсом, но, как он (Putnam, 1990, viii) отметил, эта (пирсовская) теория идеального предела исследования утверждает, что истина «фантастична (или утопична)».

В середине периода своего обращения в верификационизм (или во внутренней или прагматический реализм, как его любил называть Патнэм) он опубликовал статью, в которой поддержал научный реализм, должным образом дистанцирующийся как от материализма, так и от метафизического реализма (см. Putnam 1982). Он считал, что научный реализм подразумевает приверженность следующим тезисам: теоретические сущности обладают несводимым существованием (они существуют в том же самом смысле, в котором существуют обычные объекты среднего размера, и несводимы ни к ним, ни к комплексам ощущений); теоретические термины, встречающиеся в различных теориях, могут относиться и действительно относятся к одним и тем же сущностям (следовательно, существует референциальная непрерывность в изменении теории); существует конвергенция в научном представлении о мире; и научные утверждения могут быть (и являются) истинными. Тем не менее, верификационист Патнэм начала 1980-х годов считал истину «правильной утверждаемостью на используемом нами языке» (Putnam 1982, 197). Таким образом, научный реализм был облечен в верификационную одежду. Но является ли это действительно научным реализмом?