Разновидности научного реализма. С. Псиллос. Научный реализм и независимость мира от сознания. Ч.3

[alevlakam]

4. Возможность расхождения

Верификационизм Дамметта и (среднего) Патнэма явно антиидеалистический. Он подразумевает (или, по крайней мере, согласуется с таким утверждением), что материальные объекты являются несводимо реальными (будь то средние по размеру сущности здравого смысла или ненаблюдаемые сущности). Он отрицает (или, по крайней мере, согласуется с отрицанием того), что объекты мира существуют лишь постольку, поскольку они воспринимаются; или что они представляют собой совокупности идей, которые не могут существовать без ментальных субстанций. Существенное разногласие между верификационистским антиреализмом и реализмом касается смысла существования. Антиреализм делает мир (или набор сущностей) зависимым от сознания в сложном смысле: то, что существует в мире, исчерпывается тем, о чём можно знать, что оно существует (например, верифицируя, рационально принимая и т. п.). Следовательно, он создает логико-концептуальную связь между тем, что существует в мире, и тем, что признается существующим на основании того, что удовлетворяет соответствующим эпистемическим условиям. Как мы видим, верификационистский антиреализм ставит под сомнение условие объективного существования, связанное с тезисом реализма о независимости мира от сознания.

В противовес верификационистскому антиреализму, реалистическое утверждение о независимости сознания следует понимать как логическую или концептуальную независимость: то, каков мир, не зависит логически или концептуально от эпистемологических средств и концептуализаций, используемых для его познания. Но можем ли мы более точно понять этот вид независимости?

Я считаю, что наилучший путь — это признание возможности расхождения (divergence) между тем, что существует в мире, и тем, что считается существующим при соблюдении соответствующего набора когнитивных и эпистемических условий. Антиреализм верификационного подхода априори исключает эту возможность расхождения, выдвигая свою эпистемическую концепцию истины. Независимо от деталей этой концепции, ключевая идея заключается в том, что истина концептуально связана с эпистемическими условиями таким образом, что невозможно, чтобы теория была одновременно эпистемически правильной (то есть отвечающей соответствующему эпистемическому условию, например, идеально обоснованной или оправданно утверждаемой) и ложной.

Естественно предположить, что признание возможности расхождения требует принятия содержательной неэпистемической концепции истины. Нужно ли сказать что-то ещё об этом понятии истины? На данном этапе это не обязательно. Мы могли бы попытаться предложить какую-нибудь теорию о природе истины, например, в терминах соответствия. Это было бы полезно для понимания истины, однако главное заключается в том, что требуемое понятие истины должно быть неэпистемическим, то есть истина должна быть независима от познания (см. Vision 2004, 15). Заметим, что это последнее утверждение не подразумевает, что истина обязательно непознаваема (само такое предположение противоречило бы эпистемическому оптимизму реалистов). Но оно подразумевает, что познаваемость или непознаваемость какого-либо фактора истинности не зависит от его пригодности в качестве фактора истинности (truth maker). Привлекательность такого широкого подхода к пониманию неэпистемической природы истины заключается в том, что природа факторов истинности остается неопределенной в том смысле, что любой объект (будь то физический, ментальный или абстрактный) может быть фактором истинности. Как я уже утверждал ранее (см. Psillos 2005), реализм в целом и научный реализм в частности не обязательно должны основываться на фундаменталистской концепции реальности, когда факторами истинности может быть лишь элитарный набор вещей или фактов. Грубо говоря, человек не перестает быть научным реалистом, скажем, в отношении психологии, если он не является физикалистом или если физикализм ошибочен. Научный реализм в отношении психологии не следует отвергать только потому, что психологические сущности вполне могут быть ментальными сущностями.

Ключевая идея неэпистемического подхода к пониманию истины заключается в асимметричной зависимости теорий (и убеждений) от мира. Эта асимметрия вполне может быть выражена (как предполагал ранний Патнэм) некоторыми общими тезисами о том, чем истина не является. Один из них заключается в том, что истину не следует концептуально приравнивать к тому, что логически следует из принятых научных теорий, даже если эти теории эмпирически адекватны и хорошо подтверждены (см. Putnam 1978, 34–5). Суть здесь не в том, что теории являются или часто бывают ложными. Скорее, дело в том, что когда теории приписывается истинность, это является содержательным приписыванием (субстантивной атрибуцией, substantive attribution), подразумевающим, что теория становится истинной благодаря миру, что, в свою очередь, подразумевает, что логически возможно, что принятая и хорошо подтвержденная теория может быть ложной просто потому, что мир может ей не соответствовать. Именно это и отражает возможность расхождения, предложенная реалистами: ощущение независимости мира от теорий, убеждений, обоснований, эпистемологических практик и т. д. Для некоторых реалистов (например, раннего Патнэма) эта возможность расхождения, которая, как предполагается, отражает модальный факт о мире, должна быть допущена даже тогда, когда теорию можно идеально обоснованно подтвердить.

Этот модальный факт, если его принять, имеет важное значение: мир существует независимо от того, как его описывают люди — даже в идеальном пределе исследования и когда собраны все доказательства. Эта точка зрения ассоциируется с так называемым метафизическим реализмом. Многие (наиболее известный пример - средний Патнэм) отвергли её, утверждая, что ошибочно полагать, будто существует только один (привилегированный) способ существования мира; следовательно, не существует единственного (привилегированного) способа описания мира. Патнэм использовал так называемый «модельно-теоретический» аргумент против метафизического реализма. Но, как я утверждал в своей работе (2012) (следуя примеру других, особенно Льюиса, Lewis 1984), этот аргумент предлагает далеко не убедительные основания для отказа от метафизического реализма.

5. Против верификационного научного реализма

В конце раздела 3.2 мы задали вопрос: является ли верификационистский научный реализм действительно научным реализмом? Беспокойство вызывает следующее: почему научный реализм должен включать в себя утверждение о независимости от сознания (как это показано на примере возможности расхождения)? То есть почему не может быть научным реалистом тот, кто принимает реальность ненаблюдаемых сущностей, не считая их при этом независимыми от сознания (в вышеуказанном смысле)?

Криспин Райт стремился показать, что верификационистская версия научного реализма действительно возможна и желательна. Он утверждал, что «ничто в интуитивном научном реализме не требует семантического реализма», то есть того вида реализма, против которого выступал Даммит ( Wright 1992, 158). Понимая научный реализм как позицию, согласно которой «существуют аспекты реальности, описание и познание которых зависят от лексики и методов научной теории», он утверждает, что такая позиция полностью согласуется с концепцией истины ограниченной доказательствами. Конечно, научный реализм — это больше, чем антиинструментализм. Но Райт выражает это «больше» конкретно, добавляя, что частью научного реализма является тезис о том, что «утверждения, сформулированные на основе лексики научных теорий, могут быть истинными или ложными по существу, что связано с представлением (representation) объективного положения дел в мире или с соответствием этому положению дел». (Wright 1992, 159).

Райт утверждает, что это дополнительное содержание реализма согласуется с верификационизмом, поскольку верификационизм вовсе не обязательно подразумевает «тезис о границах реальности — мысль о том, что, так сказать, совокупность фактов очень удобно (но загадочным образом) обрезана, чтобы гарантировать, что в ней нет ничего, что выходило бы за рамки человеческой любознательности». (там же).

Что ж, мы уже видели утверждение Даммита о том, что «мир, так сказать, формируется в результате нашего его исследования», что вполне может подразумевать, что, если говорить о том, насколько далеко простирается содержание мира за пределами человеческой любознательности нет ничего. Но, конечно, пределы человеческой любознательности можно понимать либо в строгом смысле, а именно, в отношении фактических возможностей исследования мира, либо в идеализированном смысле, то есть в отношении принципиально возможной способности человека к исследованию природы. Проблема первого варианта заключается в его чрезмерной ограниченности: реальные возможности исследования могут меняться со временем; следовательно, то, что существует, нельзя приравнивать к тому, что можно реально исследовать. Естественно, тогда возникает мысль об идеализированной версии человеческой любознательности. Это легко может создать разрыв (пробел, gap) между тем, что люди могут реально узнать, и тем, что люди могут узнать в принципе, или в идеализированном конце исследования, или в идеализированных когнитивных условиях. И тогда Райт, возможно, будет прав, утверждая, что совокупность фактов вполне может превзойти фактическую человеческую любознательность. Тем не менее, совокупность фактов при этом не превзойдёт идеализированную человеческую любознательность; и в этом смысле содержание мира будет урезано до того, что в принципе можно познать или проверить.

Действительно, Райт считает, что эта верификационистская версия научного реализма требует, чтобы «достоверность» научного представления — то есть, представление вещей такими, какие они есть, — была «в принципе обнаруживаема». И хотя он прав, подчеркивая, что, согласно этой точке зрения, «ничто не исключает мысли о том, что научная теория оперирует подлинно репрезентативными, но несводимыми содержаниями, которые становятся истинными или ложными благодаря реальному внешнему источнику» (Райт 1992, 159), само это утверждение лишь показывает, что верификационистский научный реализм не является инструментализмом. Ключевой момент здесь заключается в том, что верификационистский научный реализм Райта делает мир, который исследует наука, зависимым от сознания именно в том смысле, о котором мы говорили, а именно, он исключает возможность расхождения между тем, что существует в мире, и тем, что в принципе известно (обнаруживаемо) как существующее. Он ставит под сомнение объективное существование, хотя признает несводимое существование.

Следует отметить, что обращение к идеализированным (или в принципе возможным) условиям обоснования — это палка о двух концах. С одной стороны, допускается разрыв между тем, что обосновано в настоящее время, и тем, что обосновано окончательно (идеально). Следовательно, остаётся открытой возможность того, что то, что мы считаем существующим, не является тем, что существует на самом деле, — поскольку последнее связано с достижением идеализированных условий обоснования. С другой стороны, если мы примем за истину, что условия для «идеального обоснования» действительно идеальны, то есть таковы, что ни один человек не может их проверить (survey), то, как выразился Дэвидсон, «они настолько идеальны, что не позволяют использовать предполагаемую связь с человеческими способностями». (Davidson 1990, 307).

Это противоречие прослеживается в любимой Райтом версии эпистемического понимания истины, которая опирается на сильное обоснование. Как известно, Райт (1992) ввел идею суперутверждаемости как кандидата на эпистемическое понятие истины. Суперутверждаемость — это «утверждаемость, которая устояла бы при любом возможном улучшении состояния информации» (Райт 1992, 75). Только такое сильное эпистемическое понимание исключает возможность того, что обоснованное утверждение не будет опровергнуто последующей информацией, и, следовательно, закрепляет стабильность истины. Интересно, что Патнэм (Putnam 2001, 599) утверждал, что именно это понятие истины он имел в виду в годы своей работы в рамках верификационистского подхода.

Чтобы понять, насколько жестким является это требование неопровержимости обоснования, достаточно констатировать, что единственный способ его обеспечить — это заявить, что из имеющихся доказательств неизбежно следует истинность определенного утверждения S; в противном случае всегда существует вероятность появления дополнительных или будущих доказательств, которые опровергнут обоснование истинности S. Это требование в конечном итоге будет подразумевать либо то, что научные гипотезы не являются амплиативными (расширяющими знание), либо то, что мы уже обладаем априорными обоснованиями амплиативных методов, таких как индукция или выведение к наилучшему объяснению. Но мы пока далеки от этого, если это вообще возможно.

Понятие суперутверждаемости призвано сократить разрыв между истиной и неопровержимым обоснованным утверждением. Для достижения этой цели оно включает в себя отрицание возможности расхождения. Следовательно, реакция реалиста на это должна заключаться в том, что истина и суперутверждаемость могут быть экстенсионально расходящимися понятиями (то есть существуют истины, которые не являются суперутверждаемыми, и/или наоборот).

Следует отметить, что сама возможность верификационистского научного реализма требует априорной ложности недоопределенности теорий на основе доказательств, как это признает сам Райт (см. Wright 1993, 287). Очевидно, что сама логическая возможность того, что две или более взаимоисключающих теорий могут быть эмпирически эквивалентными, влечет (при условии, что только одна из них может быть истинной) то, что истина не обязательно находится в пределах наших познавательных способностей и практик. Более того, если возможно существование несовместимых, но эмпирически эквивалентных альтернатив даже идеализированной теории мира, то не может быть так, что идеализированная теория мира обязательно истинна; следовательно, мир может отличаться от того, как он описывается, даже в идеальной теории мира.

Хотя научный реализм должен найти способы блокировать аргумент о недоопределенности теорий на основе доказательств, чтобы обосновать эпистемический оптимизм, связанный с третьим тезисом (см. Введение), сомнительно, что он должен придерживаться априорной ложности тезиса о недоопределенности (ср. Psillos 2015). Причина этого как раз в том, что, поступая так, он ставит под сомнение тезис о независимости мира — точнее, условие объективного существования. Как метко заметил Ньютон-Смит (Newton-Smith 1978, 88), столкнувшись с возможностью недоопределенности, реалисты оказываются перед дилеммой. Реалисты могут выбирать между «ответом незнания» и «ответом высокомерия» (Ignorance Response and Arrogance Response). В первом случае реалисты предпочитают придерживаться реалистической метафизики независимого мира, но при этом ставят под угрозу свой эпистемический оптимизм. Во втором случае они обеспечивают себе эпистемический оптимизм, но жертвуют независимостью мира, поддерживая точку зрения, отрицающую существование «недоступных фактов». К «ответу незнания» мы вернемся чуть позже. Сейчас важно отметить, что трудно понять, как научный реалист, будучи реалистом, может поддержать «ответ высокомерия». Ведь «урезание» содержания мира до тех пор, пока в нем не останется недоступных фактов, оставляет два варианта (оба из которых должны быть отвратительны для реалистов). Первый — это переосмысление эмпирически эквивалентных теорий таким образом, чтобы они не понимались буквально, и кажущийся конфликт между ними даже не возникал. Этот вариант скомпрометировал бы второй тезис научного реализма (см. Введение). Второй вариант — это как раз принятие эпистемического понятия истины, которое приводит к тому, что только одна из эмпирически эквивалентных теорий проходит проверку на истинность (ср. Jardine 1986). Этот вариант поставил бы под сомнение первый тезис научного реализма.

Так является ли «ответ незнания» убедительным аргументом для реализма? Реализм, безусловно, оставляет возможность скептицизма. Это цена, которую реализм должен заплатить за уважение тезиса о независимости мира от сознания. Фактически, ключевой мотив антиреалистического отрицания независимости от сознания заключался в блокировании скептицизма. Но хотя незнание возможно, реализму не нужно доказывать, что оно действительно! На самом деле, стандартный аргумент научного реализма, известный как аргумент Патнэма-Бойда от успеха научных теорий к их истинности, как раз и призван обосновать реалистический эпистемологический оптимизм тем случайным (contingent) фактом, что (приблизительная) истинность научных теорий является наилучшим объяснением их эмпирических успехов. (ср. Psillos 1999, 2009).

Характеризуя неверификационный научный реализм, Райт говорит: «Если следование наилучшему методу может привести к тому, что мы ложные теории будем считать истинными, какое же у нас есть основание верить в то, что нам повезло?» (Райт 1993, 292). Этот вопрос и подразумеваемый в нем тезис полностью игнорируют тот факт, что научные реалисты утверждали именно то, что наилучшим объяснением успешного применения наилучшего метода является приблизительная истинность соответствующих научных теорий (лежащих в основе этого метода). Следует подчеркнуть, что это утверждение можно выдвинуть, даже если наилучшая объяснительная связь между истиной и применением метода наилучшего решения является случайной.

Когда речь заходит об аргументе недоопределенности, правильный реалистический ответ заключается в утверждении, что связь между конкурирующими эмпирически эквивалентными теориями разрывается путем поиска причин — в основном объяснительных — предпочтения одной теории остальным. Другими словами, следует искать наилучшее объяснение имеющихся данных. Цель данной статьи не состоит в том, чтобы вернуться к дебатам о так называемом аргументе «не бывает чудес» или о тезисе недоопределенности (см. мои работы Psillos 1999, 2015). Для наших целей достаточно отметить следующее. Ключевым мотивом верификационистского научного реализма является то, что он делает научную истину достижимой. Как выразился Райт (Wright 1993, 298), он устанавливает существенную связь между «плодами наилучшего научного метода и истиной». К обычному научному реализму он добавляет то, что «истина по существу подтверждается наилучшим методом: для любой истинной теории достаточно обширные исследования должны выявить адекватное, устойчивое обоснование для того, чтобы считать ее таковой». Однако следует помнить: согласно верификационистскому подходу, метод не получает независимо от него существующую истину о мире; истина является тем, что дает метод (подходящий и настойчиво используемый). Следовательно, нет возможности расхождения; следовательно, независимость мира от сознания (в форме объективного условия существования) ставится под сомнение.

В конечном счете, в дебатах о научном реализме на карту поставлен вопрос о возможности существования сильного (robust) смысла объективности, то есть представления о мире как об арбитре наших меняющихся и развивающихся теоретических концепций. Суть метафизического тезиса научного реализма заключается в том, что наука занимается изучением того, каков мир, созданный не нами. Этот тезис подразумевает, что если природные явления, постулируемые теориями, вообще существуют, то они существуют объективно, то есть независимо от нашей способности знать, проверять, распознавать и т. д., что они существуют; и, следовательно, именно они и делают научные теории истинными. Верификационистский научный реализм ставит под сомнение это сильный смысл объективности.

Более того, из дискуссий вокруг научного реализма можно извлечь урок: успех науки — тот, который реализм призван объяснять, — достигается с большим трудом. Он не является ни тривиальным, ни гарантированным. Жаркие дебаты по поводу пессимистической индукции (см. мою работу Psillos 1999 г., глава 5) убедительно показали, что если и существует преемственность в ходе смены теорий, то это является значительным достижением, возникшим из смеси успехов и неудач прошлых научных теорий. Реалистическая неэпистемическая концепция истины и, в частности, признание возможности расхождения, в полной мере объясняет этот с трудом достигнутый факт эмпирического успеха и конвергенции. Учитывая, что нет априорной гарантии того, что наука сходится к истине, или что всё, что ученые примут в идеальном пределе исследования или в подходящих идеальных эпистемических условиях, будет (должно быть) истинным, утверждение о том, что наука достигает истины (основанное в основном на объяснительных соображениях, которые мы уже рассмотрели), является весьма существенным и весьма нетривиальным. Если же, с другой стороны, принять эпистемологическое понимание истины, то есть отрицать возможность расхождения, то объяснение успеха науки становится почти тривиальным: (долгосрочный) успех гарантируется правильно выбранным эпистемологическим понятием истины, поскольку — в конечном итоге — наука достигнет точки, когда перестанет иметь смысл беспокоиться о возможном разрыве между тем, как мир описывается научными теориями, и тем, каков мир на самом деле.

Райт назвал «абсолютным реализмом» точку зрения, которая является антиинструменталистской, «но отказывается от эпистемологического оптимизма, с которым обычно ассоциируется научный реализм» (Райт 1993, 292). Эта позиция, добавляет он, делает связь между научной теоретической истиной и результатами применения наилучшего метода «непостижимой». Иными словами, абсолютный реализм — это неверификационный реализм, и предлагаемое средство для возвращения эпистемического оптимизма — это принятие точки зрения, согласно которой вся истина поддается обнаружению (и, в принципе, извлекается научным методом). Я уже подчеркивал, что то, что Райт называет абсолютным реализмом, не является позицией, связанной с современным научным реализмом. Но не потому, что научный реализм принимает эпистемическое понятие истины, а потому, что ему не нужно отказываться от эпистемического оптимизма. Все, что ему нужно сделать (и защитники реализма это сделали), — это показать, что существует с трудом достигнутая случайная связь между результатами применения научного метода и истиной. Когнитивный успех может быть случайным явлением, но от этого он не становится менее успешным.

Допустим, по крайней мере ради аргументации, что всё, что выдвигается некой эпистемически правильной теорией мира (то есть теорией, которая удовлетворяет некоторым идеальным эпистемическим ограничениям), — это то, что действительно существует в мире. Это, безусловно, возможно. Это согласуется с отмеченной выше возможностью расхождения и никоим образом не ставит под сомнение независимость мира от сознания. Это также не обязывает научный реализм принять эпистемическое объяснение истины. Научный реалист легко может учесть предполагаемую возможность схождения, заняв правильную сторону в варианте противопоставления Евтифрона: является ли мир таким, какой он есть, потому что он описывается так-то и так-то эпистемически правильной (то есть, достаточно обоснованной, сверхутверждаемой и т. д.) теорией, или же теория является эпистемически правильной потому, что мир таков, каков он есть? Здесь на кону стоит порядок зависимости. Научные реалисты должны выбрать второй вариант, в то время как верификационистский антиреализм в конечном итоге выбирает первый.

Следовательно, неправильно ставить перед реалистами следующую дилемму: либо концепция истины должна быть такой, чтобы успех познания был гарантирован, либо любой успех познания — это вопрос чистой удачи. Безусловно, дискуссия о реализме показала нам, что успех реалистического проекта требует некоторой эпистемической удачи: если бы мир невозможно было нанести на карту, наука не смогла бы создать карту мира. Но у реалистов есть объяснение, почему и как успех познания, хотя и является удачным стечением обстоятельств и не гарантирован априори, не является просто удачей или случайностью. Реалистическое объяснение (см. Psillos, 1999) должно быть сформулировано в терминах надежности научного метода и его защиты. Но есть веские основания полагать, что это объяснение является одновременно и разумным, и заслуживающим доверия.