Эвандро Агацци. Научная объективность и ее контексты. Цитаты-11

[alevlakam]

Глава 6. Контексты объективности

6.1. Историческая детерминированность научной объективности

• ...мы рассматриваем как «данные» и непроблематические не только многие сущие, к которым мы отсылаем («вещи»), но и многие конкретные и абстрактные орудия определения операциональных предикатов, необходимых для разговора о них. Мы уже отмечали, что эта характеристика «данности» и непроблематичности только относительная, в том смысле, что она может быть проблематизирована, но только «вне» данной объектификации [...телескоп непроблематичен в астрономии и проблематизируем в оптике].

• ...теории обычно... [не просто теории, а] результаты других теорий, а это разница немаловажная, поскольку эти результаты надо понимать не как предложения, а как референты. Если мы принимаем (...), что специфическая задача теорий – объяснять факты (и законы) и что эта задача выполняется путем гипотетического выдвижения моделей, догадок, гипотез, подлежащих проверке, легко будет увидеть, что все эти предполагаемые «теории», служащие предпосылками любой объектификации, не характеризуются такими чертами. Действительно, они представляют собой надежную информацию, т.е. то, что должно не объяснять что-то, а просто как знание о том, «каковы вещи на самом деле»; и потому это знание воспринимается не гипотетически, а категорически. Подчеркнем, что отсюда не следует никакого догматизма, а только подчеркивается тот факт, что никакое приобретение знания не может начинаться без предположения наличия некоторой базы уже установленного знания, а это значит, что эти две роли абсолютно необходимы.


• ...старые теории никогда не принимаются как гипотезы, от которых логически зависят новые теории. Они относятся к «фактуальным» условиям возникновения нового поля исследований (и в этом специфическом и ограниченном смысле являются априорными по отношению к этому полю) со всеми его концептуальными, операциональными и теоретическими чертами.


• ...нет никакого мифического исходного пункта какой-либо конкретной теории в перцептуальной области девственных предикатов, но любой научный дискурс приобретает форму, лишь начиная с некоторого уже существующего культурного фона, который не только содержит существовавшие ранее объектификации, но также и картину интеллектуальных рамок, которые мы можем определить как принципы, многие из которых имеют такую степень общности, что они тоже образуют структуру здравого смысла, понимаемого глубоким, нетривиальным образом. Более того, в случае повседневного дискурса также выполняется аналогичное условие...


• ...то, что мы встречаем, когда пытаемся анализировать фактические процедуры познания или системы знания, это некоторый «интерсубъективный базис», в котором коренятся как здравый смысл, так и научные теории, и который как исторически, так и эпистемологически уходит не так далеко в прошлое, как, по-видимому, полагают многие. Чтобы подчеркнуть тот факт, что этот базис составляет предварительное условие всякого научного знания, мы определим его как априори; но, с другой стороны, чтобы подчеркнуть, что его не надо смешивать с некоторыми структурными условиями нашего мышления или познавательных способностей, мы будем называть его синтетическим априори.


• ...для нас термин «априори»... обозначает комплекс конкретных и актуально существующих ситуаций (онтологию) и информации (эпистемологию), дающий возможность научному знанию расти...


• ...в это априори входит также и много неэмпирических компонент, таких как математические средства, принятые доктрины, общие предложения и модели конкретных реальностей... Короче, наше «синтетическое» не значит «эмпирическое», как у Канта. ... мы уже сейчас можем дать ему более информативную характеристику, назвав его историческим априори...


• В их ["материальных" компонентов исторического априори] число входит то, что мы называем миром природы, но также (а для научного исследования это еще более важно) всевозможного рода артефакты и продукты человеческого умения и технологии. Кроме того, есть еще институции, организации, библиотеки, лаборатории, каналы финансирования, относящиеся к «материальной» части исторического априори и непосредственно влияющие на науку, в то время как другие существующие социальные явления могут влиять на нее менее прямо. ...Кроме того, есть то, что можно назвать ментальным априори, куда входят принятые научные теории, воспринятые догматы самого разного рода, математический и логический аппарат, мировоззрения, базовые метафизические концепции, индивидуальные и социальные идеалы, личная ангажированность, идеологии и т.д.


• ...мы видим, что не всякое фоновое мнение может использоваться при формировании курса науки. Есть условия, определяющие, что может быть так использовано, – условия, к которым пришли в ходе исследования и которые стали еще более жесткими по мере развития науки. Таким образом, предприятие науки есть процесс построения, или, скорее, все большего и большего приближения к возможности строить на основе лучших из имеющихся мнений. Пока наука способна идти вперед в свете своих лучших мнений, ее аргументы и изменения рациональны. Таким образом, мы избегаем релятивизма, в который рухнули взгляды Куна, даже хотя все аспекты науки остаются, в принципе, открытыми для пересмотра или коррекции...


• ...если верно, что некоторая объектификация не может быть проведена, пока мы не получим в свое распоряжение, например, инструмент стоимостью в один миллион долларов, то не менее верно, что доступность таких фондов каким-то образом входит в условия этой объектификации.


• ...наука есть культурная реальность, а не природная реальность (в том смысле, что она есть продукт человеческой деятельности, а не просто результат физических процессов). Поэтому должно быть очевидно, что исследование этой реальности относится к области «наук о культуре», а не «наук о природе»...


• Мы ограничимся когнитивной релевантностью, согласно которой некоторая черта считается решающей, чтобы выразить, что мы понимаем под определенным подходом к реальности. Поэтому ясно, что такая релевантность зависит от образа в целом, от всего подхода к рассмотрению реальности, который мы можем выразить одним и лучшим словом, назвав ее гештальтом (как мы уже делали в нескольких случаях). Этот технический термин когнитивной психологии, по моему мнению, достаточно хорошо выражает центральный аспект нашего понятия «точка зрения».


• ...в любой исторический момент существует сложный фон метафизических точек зрения (в том смысле, что они имеют целью выразить фундаментальные черты «реальности как таковой», используя классическое аристотелевское определение метафизики), частично не ставящихся под вопрос, частично все еще в состоянии формирования. Они образуют картину гештальтов, относящихся к самым разным областям реальности, и определяют, соответственно, множества атрибутов, считающихся релевантными для характеристики этих гештальтов. Именно на этом уровне возникновение научной теории можно рассматривать как попытку сделать некоторый гештальт явным во всех его возможностях, и это ставит две одновременные, но логически подчиненные проблемы: одну – проблему формирования понятий, другую – проблему построения теории. (Точнее, общие метафизические принципы определяют дисциплину или науку; теории строятся и соревнуются в рамках конкретной дисциплины, т.е. они принимают общие принципы, но выявляют конкретный гештальт в рамках этих принципов.) Проблема формирования понятий (как мы видели) решается выбором операциональных процедур, способных зафиксировать значение некоторых из релевантных атрибутов и таким образом зафиксировать область референтов теории (референтов, как мы подробно объясняли, которые могут быть не только достижимыми эмпирически или операционально, но могут также быть теоретическими). Проблема построения теории выглядит тогда как попытка «говорить о» референтах адекватным образом.


• ...реальность должна определенным образом «пониматься», прежде чем стать объектом собственно научного исследования, и это понимание имеет характер глобальной интерпретации релевантных атрибутов реальности. Значит, последующее «объяснение» всегда имеет место в контексте некоторой интерпретации. ...герменевтический момент присутствует в любом научном предприятии (где «герменевтический» строго означает «относящийся к интерпретации» и не подразумевает отсылки к какой бы то ни было философской доктрине с таким названием).


• ...с точки зрения проблемы научной объективности историческое априори представляется как система заданных гештальтизаций, доступной информации и заданных операциональных «возможностей» перевода их в объективные референты научных теорий. При таком подходе историческая детерминированность кажется чем-то отличным от конвенционализма, нецесситарианизма и произвольности. ...возможность конкретных гештальтизаций не зависит от воли ученых. Не вовлечены они и ни в какой конкретный культурный фон, спонтанно ведущий их к определенным мировоззрениям, как и наличие в их распоряжении определенных технологических и/или интеллектуальных орудий не зависит от их воли. Поэтому интерсубъективное согласие есть результат сложной системы взаимодействий, оставляющих, конечно, место для решений и выборов, но в довольно узких пределах и, во всяком случае, не до такой степени, чтобы объектификация могла зависеть полностью или даже в основном от их решений и выборов.


• ...историческая определенность... представляет не столько систему детерминированных структур, сколько систему заданных возможностей. Мы могли бы сказать, что историческая система допускает большое число степеней свободы в отношениях между ее «фиксированными» компонентами, и это объясняет возможность принимать в ней решения и совершать выбор. Во всяком случае, благодаря «фиксированным» компонентам (которые мы могли бы назвать внутренними ограничениями системы) эти выборы не могут быть произвольными, и вот почему научные трактовки кажутся надежными даже людям, фактически неспособным понять их специфическое содержание.


• ...одна из причин того, что последовательный исторический материалист не мог бы полностью объяснить науку, – то, что он не мог бы объяснить роль свободного творчества.


• [Об отношении между случайностью и необходимостью в историческом пути науки:]


• Она [случайность] состоит в выборе критериев релевантности (в котором даже личные, социальные и идеологические факторы могут играть роль), так же как в фактической доступности и выборе операциональных средств для придания формы критериям объектификации, или некоторых интеллектуальных орудий, как было объяснено выше. И все-таки в рамках этой случайности, как мы заметили раньше, существует некоторая субстанциальная необходимость, коль скоро дискурс, реализуемый при этих случайных условиях, открыт. Или, другими словами, коль скоро актуализована одна из открытых возможностей, степени свободы в пределах избранной возможности (хоть и не совсем исключаются, но) резко сокращаются, и мы подходим очень близко к некоторого рода необходимости. Мы могли бы выразить это, сказав, что не «необходимо» заботиться о той или другой области объектов, но коль скоро выбор объектов сделан, то, что мы можем о них сказать, по необходимости становится ограниченным.

6.2. Историческое измерение науки

• Если взглянуть на человеческую цивилизацию глобально, можно увидеть ее органически развивающейся в истории в том смысле, что все ее аспекты взаимосвязаны и участвуют в историческом развитии в тройном смысле: (а) они сами подвержены «внутреннему» историческому изменению; (b) они «созданы историей» в том смысле, что их внутренняя история до какой-то степени определяется контекстом общего хода истории; (с) они являются «факторами истории» в том смысле, что вносят свой вклад в определение общего хода истории. В силу этой внутренней взаимосвязи мы чувствуем, что ничто «человеческое» не чуждо пониманию истории и цивилизации человека.


• ...более глубокое понимание человеческого рода и его цивилизации предполагает также и знакомство с его историей, мы понимаем, что это относится и к различным компонентам цивилизации. Однако этот тезис надо понимать правильно: (а) это значит, что знание прошлого часто может помогать «генетическому» пониманию настоящего; (b) это может также значить, что иногда можно лучше понять настоящее благодаря некоторым аналогиям с прошлым; (с) и это может означать, напротив, что понимание настоящего можно иногда облегчить, учитывая его отличия от прошлого.


• Если спросить, «почему нам надо интересоваться прошлым», самым убедительным ответом будет – «потому что оно принадлежит нам»; и в этом смысле заниматься историей для человечества значит воздавать должное самому себе.


• ...нетрудно понять самый распространенный взгляд на науку: она рассматривается как нечто такое, у чего есть только настоящее (его можно определить как современное состояние нашего знания), в то время как прошлое уже ей не принадлежит, так как если в этом прошлом было что-то, заслуживающее сохранения, оно уже включено в настоящее (и поэтому он все еще настоящее).


• Гегельянство было поставлено под вопрос и превзойдено еще до смерти своего создателя, тогда как марксизм, поместив приход бесклассового общества в неопределенное будущее, мог предоставить себе практически неограниченный период ожидания. Но по сравнению с ними позитивизм имел то преимущество, что провозгласил себя рыцарем науки как раз тогда, когда наука уже праздновала свои триумфы...


• Однако есть, конечно, и другие причины для исключения науки из исторического сознания, заслуживающие рассмотрения. Одна из самых важных – задача, спонтанно приписывающаяся науке: дать нам верную и объективную картину различных секторов реальности, с которыми она имеет дело, не связываясь с интерпретациями, суждениями и оценками. В случае искусств, философии, права, религии и обычаев... интересными для нас делает именно присутствие этих элементов субъективности, которые – напротив – мы требуем удалить из дискурса наук.


• ...согласно наиболее распространенному образу мышления – у научного высказывания только две возможные судьбы: оно либо истинно (поскольку описывает реальность как она есть) и тогда становится вечной частью научного наследия (или по крайней мере сохраняется в науке до тех пор, пока может считаться истинным), либо оно ложно, и будет отвергнуто, как только будет признано таковым. ... С этой точки зрения ясно, что никакое высказывание и никакая научная теория не имеют никакого исторического значения. Они неисторичны и, следовательно, вся наука лишена исторического измерения. История науки с этой точки зрения не невозможна, но сводится к представлению того каталога истин и ошибок...


• Положение изменилось только внешне с работами Куна, Лакатоса, Фейерабенда и многих других, предоставивших место рассмотрению примеров, взятых из истории науки, при разработке своих взглядов на философию науки. ... большинство исторических примеров выбирались с целью защиты или опровержения конкретных тезисов философии науки и получали – обычно спорную – интерпретацию, способную выполнить эту задачу.


• ...философия науки обязана осуществлять «эмпирическую проверку» самой себя, а такой проверкой может быть только рассмотрение истории науки, не утверждающей, что формы науки (прошлой или современной), не соответствующие модели, на самом деле не научные.


• Философ науки как таковой не нуждается в реконструкции генетических путей, приведших к формулировке тех или иных научных идей и принципов или к конструированию некоторых инструментов. Однако он обязан обращать внимание на такие идеи, принципы, материальные или ментальные техники, когда они фактически становятся рамками для построения некоторой научной теории (а именно, предоставляя герменевтический контекст для выбора ее базовых понятий или совокупность логических и математических конструкций, лежащих в основе теоретической архитектуры данной дисциплины).


• Возникает ироническая ситуация: философы традиции логического эмпиризма пришли к изучению воображаемой науки из-за недостатка исторической чувствительности и знаний, в то время как многие философы науки, постоянно ссылающиеся на историю наук, в своих печатных работах представляют им образ науки, столь же искусственный и отвергаемый как обычными людьми, так и учеными.


• Так же как мы изучаем Данте, Бетховена или римское право – не с намерением писать стихи в стиле Данте или музыку Бетховена, или вводить в наши правовые системы формы римских законов, а с целью лучше понять природу поэзии, музыки и права (и даже развития нашего восприятия поэзии, музыки и права), так более чем поверхностное знание истории науки очень помогает нам понять это фундаментальное измерение человеческой цивилизации и может даже быть полезным для нашего научного образования.


• ...мы не должны недооценивать важности достигнутых в прошлом научных результатов, ценность которых мы можем считать определенно установленной. Чего мы должны избегать – это «уплощения» их до примитивного мнения, что все ценное в науке прошлого сохраняется в сегодняшней науке. Самый правильный способ оценить эти результаты – понять, что наука за всю свою историю совершила несколько тех «вырезов» из реальности, которые мы часто упоминали, и что в их рамках было установлено много объективных истин.


• Но если мы хотим полностью понять науку определенной эпохи, мы обязаны учитывать ее инструментарий и даже время от времени использовать ее инструменты, чтобы воспроизвести возможные в то время наблюдения и эксперименты. Только вернувшись вновь на этот уровень рассмотрения, сможем мы вернуть науке всю заслуженную ею духовную и культурную ценность.