Эвандро Агацци. Научная объективность и ее контексты. Цитаты-12

[alevlakam]

Глава 6. Контексты объективности

6.3. Герменевтическое измерение науки

• ...в случае науки эти [«гештальтические»] предварительные условия соответствуют специализации общего понятия «способа представления реальности», когда оно применяется к фактическим – а следовательно, конкретным – когнитивным ситуациям. Конкретными эти [когнитивные] ситуации делает тот факт, что познающий субъект сталкивается с большим количеством данных в силу их воздействия на его органы чувств в пространстве и времени. Однако эти данные немедленно объединяются, спонтанно и неосознанно, согласно некоторому «способу их представления», который уже организует их в некоторого рода «общую структуру».

• ...оказывается, что «видеть» должно расчленяться на «видеть что» и «видеть как». «Видеть что» можно понимать как учет отдельных (и, так сказать, фактуальных и изолированных) компонентов данной когнитивной ситуации, тогда как «видеть как» соответствует способу объединения отдельных компонентов в актуальное представление. Интереснее всего, однако, то, что – вопреки тому, что само собой приходит в голову – «видеть как» предшествует «видеть что», поскольку составные элементы идентифицируются путем анализа представления, а это равносильно признанию, что всякое представление есть уже некоторый способ представлять, и это потому, что одну и ту же вещь можно видеть совершенно по-разному в зависимости от того, какой используется гештальт. Можно также показать, что даже «видеть что» есть некоторая форма, или нижний уровень, некоторого «видеть как»...


• ...даже изображение имеет денотативную и предикативную функции, поскольку представление чего-то «тем или иным образом» сводится к приписыванию ему некоторого свойства, и в этом смысле изображение играет роль высказывания. Следовательно, формулировка теории как системы предложений есть только языковая сторона ее гештальтной природы.


• Многовековой взгляд состоит в том, что чувственное познание ограничивается частным, тогда как всеобщее – привилегия интеллектуального познания. Но этот взгляд должен смениться (или по крайней мере дополниться) взглядом, более «непрерывностным» в том смысле, что на каждом этапе нашего познания присутствует отношение между частным и всеобщим. Это так, поскольку всеобщее на некотором уровне становится частным на более высоком уровне, т.е. на том уровне, на котором происходит дальнейшая унификация.


• Мы утверждаем, что объяснение составляет – на интеллектуальном уровне – компонент того процесса, который мы уже видели действующим на уровне чувственного познания, точнее – восприятия. Не будет произвольным утверждать – и когнитивная психология, по-видимому, очень ясно поддерживает этот тезис, – что знание в широком смысле есть объединение и что, в частности, «мыслить – значит объединять», согласно знаменитому утверждению Канта, который, однако, в данном случае выражал взгляд, присущий всей истории философии. Но поскольку согласование эмпирических данных в контексте связной дедуктивной сети есть, конечно, форма объединения, соблюдающая фундаментальный интеллектуальный закон логической связности, ясно, что научное объяснение, как оно «в настоящее время» понимается, есть некоторый конкретный путь удовлетворения фундаментального требования объединения, характеризующее всякое знание вообще.


• Поэтому гораздо лучше не противопоставлять друг другу «объяснение» и «понимание», а видеть в них различимые, но взаимосвязанные моменты интеллектуальной познавательной деятельности. Их отношения можно подытожить следующим простым тезисом: «невозможно объяснить то, что не понято». Этот тезис выражает некоторое концептуальное предшествование понимания по отношению к объяснению, в том смысле, что объяснение должно развиваться в горизонте понимания; и ..., поняв, каково нечто, мы переходим к попытке понять, почему это так. ...результатом успешного объяснения будет то, что мы в конце концов «понимаем» наш предмет. Было бы наивным понимать это соображение как противоречащее нашему первому утверждению, что понимание «предшествует» объяснению: мы уже указали, что речь идет не о предшествовании во времени, а теперь мы можем более точно указать, что в данном случае (как и в бесчисленном количестве других) мы находимся в ситуации петли обратной связи, в которой начало и конец релятивизированы.


• Создать себе модель некоторой области реальности значит понять ее, в смысле получения объединенного представления области, которое, объединяя ее, выходит за рамки чисто чувственного опыта. Это объединение представляет собой гештальтизацию второго уровня, предполагающую гештальтизацию первого уровня, обеспечивающую представление, черты которого не чувственно воспринимаются, а мыслятся. И так же, как мы сочли разумным увидеть в корне понимания присутствие фундаментальной интеллектуальной процедуры – дедуктивной аргументации, – так же кажется разумным признать в корне понимания присутствие не менее фундаментальной интеллектуальной процедуры – процедуры интерпретации. Поэтому, если мы соглашаемся назвать измерение логической аргументации логическим, мы можем согласиться назвать измерение интерпретации герменевтическим (имея в виду, что мы используем термин «герменевтический» в строго этимологическом смысле, без неявного подключения дополнительных коннотаций, связанных с различными сегодняшними философскими доктринами); и мы можем заключить, что в любом научном дискурсе присутствуют и логические, и герменевтические измерения и что последнее «возглавляет» (“presides” over) первое. Если теперь вспомнить, что за моделью была признана решающая роль в построении «понимающей» интерпретации, мы можем также заключить, что тем самым модели приписывается неустранимая герменевтическая функция.


• ...почему из многих возможных моделей нам пришло в голову использовать именно эту. А причина следующая: в какой-то момент нам показалось, что эта модель может дать нам инсайт, концептуальную точку зрения, гештальтизацию, необходимую для понимания нашей области объектов. Эта гештальтизация – как мы подчеркивали – представляет собой «видение как», которое, именно потому, что оно основано на аналогии, становится «видением как если бы» и, в той мере, в какой аналогия сохраняет свою силу, дает нам эвристический стимул прямо взглянуть на незнакомую область в поисках дальнейших возможных подтверждений этого «видения как». Однако в то время, как аналоговый смысл и эвристический импульс модели исчезают, когда первоначальные аналогии уже не используются, герменевтическая функция модели может сохраняться гораздо дольше, т.е. пока заключенная в модели гештальтизация – служащая для того, чтобы непосредственно объединять данные исследуемой области объектов, – не вступит в кризис по причинам, внутренним для этой самой области объектов. ... сказанное выше уточняет часто защищаемый тезис, что модель есть «преамбула к теории».


• ...любое «данное» само есть конструкция с некоторой точки зрения – первая гештальтическая единица. Такие данные, когда они поступают с некоторым единообразием, объединяются далее в формулировки, которые иногда называются эмпирическими обобщениями и считаются получаемыми путем индукции. Но индуктивисты упускают из вида то, что «видение» этих единообразий отнюдь не является однозначным и автоматическим, потому что оно равносильно открытию нового гештальта, нового объединения и, следовательно, новой модели, вписывающейся в рамки первичной гештальтизации и обобщающей ее. Многие научные законы представляют собой обобщения именно такого рода.


• Но и сами законы скоро начинают выглядеть как данные, требующие, чтобы их вписали в более широкий гештальт, или модель, а концептуализация этой модели сама требует вмешательства герменевтического момента. Это – рождение теории, которое, таким образом, совпадает – в свой начальный момент – с предложением некоторой модели, понимаемой как глобальное видение, как некоторый «способ представления» всей совокупности данных и уже открытых законов. Но возможности «понимания» данного множества данных в рамках определенного объединения – как мы неоднократно подчеркивали – многообразны; и каждое объединение добавляет к данным нечто свое, что порождает проблему проверки, не является ли это «нечто» более или менее произвольным. Это все равно что сказать, что теорию надо проверить.


• ...для проверки теории мы должны сделать ее явной и сформулировать ее в языке; а это соответствует переводу ее интуитивного содержания, ее глобального инсайта в конечное множество гипотез, интенция которых – зафиксировать, так сказать, ее наиболее характерные черты. Интересно отметить, что на этой стадии происходит некоторого рода отделение теории от ее модели, поскольку теория, благодаря тому, что она становится языковым переводом модели, фактически отсылает к ней и только через это также и к объектам, которые, как мы знаем, включены в нее.


• Если мы понимаем модели уже не как просто имеющие вспомогательную функцию «иллюстрирования» теорий (функцию, которую иногда имеют некоторые модели), но как сущие, которые даже «конструируют» области объектов теорий, и из которых сами теории генетически следуют, последовательность требует сказать, что теория есть теория ее [области объектов] модели.


• ...в некоторых случаях теория есть теория модели (т.е. абстрактного объекта), хотя ее предполагаемые референты – сущие, отличные от самой модели, но, как мы надеемся, экземплифицирующие то, что описывается моделью. В других случаях модель есть только эвристическая подготовка теории, которая, после начального шага, может состоять из гораздо более широкого набора понятий, чем тот, который намечался моделью.


• ...и индуктивисты, и попперианцы ограничиваются поиском источников отдельных гипотез и неспособны предложить убедительные решения относительно таких гипотез, потому что и те, и другие игнорируют герменевтическое и «глобальное» измерение, которое делает гипотезы чем-то таким, что «выкапывается» из теории. В этом смысле теория очень отличается от эмпирических законов...


• Помимо того что никакое подтверждение теории не может быть окончательным – что ясно со строго логической точки зрения, – но и фальсификация не является окончательной, тогда как это не оправдывается с чисто логической точки зрения.


• ...верно ..., что референциальное подтверждение некоторых отдельных деталей не означает приемлемости образа в целом (как правильно утверждает тезис о неокончательном характере подтверждения). Но не менее верно и то, что обнаружение того обстоятельства, что некоторая деталь не находит себе референциального соответствия, не требует отвержения всего образа в целом. Это отвержение зависит отчасти от количества деталей, оказавшихся «неверными», но в еще большей степени от их стратегической важности, или релевантности, в контексте представления в целом.


• ...герменевтическая сила модели является решающим фактором, поддерживающим теорию в каждый момент и определяющим ее жизнь или смерть; и обратно, герменевтическая сила модели также является решающим фактором по отношению к тому, что теория вносит в обогащение самой модели.


• Из сказанного становится также ясно, когда теория перестает быть верной: когда герменевтическая сила ее модели перестает быть эффективной. Это может случиться из-за того, что последовательные гештальтизации становятся несовместимы с теми, которые первоначально направляли построение области объектов модели.


• ...двум самым популярным образам научной деятельности – строительства большого здания, в которое каждый ученый вносит свой кирпичик, или последовательного исследования неизвестного континента – мы предпочитаем образ научной работы как сравнимой с «интерпретацией» музыкального произведения.


• Мы даже готовы признать, что возможны две, три, четыре интерпретации, иногда существенно отличающиеся друг от друга, но каждая из которых кажется нам превосходной и «верной» партитуре. ... указанная «верность» состоит не в так называемом соответствии тому, «что имел в виду композитор» (как утверждают некоторые), но в открытии выразительных черт, «объективно» присутствующих в партитуре, но для своего раскрытия требующих вмешательства эстетического чутья исполнителя.


• Так же как музыкальная интерпретация начинается с правильного прочтения партитуры и обязана никогда не изменять ему, так различные науки начинают с обычного опыта и обязаны не противоречить ему (следовательно, все они используют и предполагают трансцендентальные условия нашего познания). Однако они отличаются тем, что выходят за уровень обыденного опыта, а это происходит потому, что у каждой из них есть своя «точка зрения» на реальность. Эта точка зрения имеет характеристики не структурного априори чистого разума или трансцендентального условия знания как такового, а характеристики «интерпретации».


• ...цель и результат интерпретации есть просто получение «понимания» чего-то, а не обязательно предположительная реконструкция намерений какого-то субъекта.


• Признавая, что инструментами научного познания должны оставаться опыт и логос, мы должны признать, что они никогда не бывают чистыми, но вписаны и нюансированы в соответствии с контекстами интерпретации, в рамках которой они оперируют.


• ...существует существенное различие между интерпретацией музыкальной партитуры и тем, что происходит в науке, поскольку в первом случае глобальная точка зрения явно индивидуальна и субъективна, в то время как рамки интерпретации, определяющие интеллектуальное пространство некоторой дисциплины или научной теории, имеют сверхиндивидуальную, а точнее, историческую природу (хотя и содержат некоторые элементы индивидуального гения).


• ...операциональные процедуры, реализующие эмпирическую «конкретизацию» полученных таким образом точек зрения, также связаны с историческим контекстом (поскольку они обычно определяются техническими возможностями, доступными в определенный период определенной эпохи). То же самое верно и для научных объяснений, поскольку они в общем случае соответствуют тому, что в данную эпоху считается хорошим объяснением, строгим аргументом, а также техническим средствам (относящимся к тому, что можно назвать «техниками разума», таким как логические и математические теории), доступным для эффективного представления желаемых объяснений.


• ...наука имеет такой же статус историчности, как и другие проявления человеческого духа и разума. Это потому, что исторические факторы существенно обусловливают (хоть и не делают в строгом смысле необходимыми) человеческие интерпретации реальности.


• ...контекст интерпретации... имеет глобальную и холистическую природу, все еще в основном недоопределен и может развиваться в разных направлениях в зависимости от конкретных понятий, которые он представляет, и операциональных процедур, ассоциируемых с некоторыми из них. По этой причине было бы неточным путать его с «теоретическим контекстом» в собственном смысле. Имя, которым правильно будет его назвать, это скорее «герменевтический контекст», и, как мы видели, он в то же время является доэмпирическим и дотеоретическим по отношению к специализированному типу эмпиричности и теоретичности, представленному в науках.


• ...данные опыта, служащие эмпирическим базисом наук, никогда не имеют «абсолютного» значения. ...данные, о которых идет речь, никогда не являются «чистыми» фактами, но всегда «интерпретированными». Однако это не значит, что они всегда и обязательно интерпретируются средствами той научной теории, в эмпирический базис которой они входят. Напротив, они по необходимости интерпретируются в рамках герменевтического контекста, в который полностью вписывается рассматриваемая теория. Лишь малая часть их значения обогащается специфическим теоретическим контекстом, в который они входят.


• Эта возможность различения [«герменевтического контекста» и «теоретического контекста»] существует и (как мы уже подробно рассматривали) основывается на том факте, что термины, действующие как составные элементы эмпирических высказываний, непосредственно связаны с упомянутыми операциональными процедурами.


• ...«критика научного разума» не может ни ограничиться только критикой чистого разума (которая достаточна только для спецификации трансцендентальных условий знания вообще), ни быть поглощенной критикой лингвистического разума (которая заперла бы нас в парадоксе «нагруженности теорией»). Она все еще должна быть дополнена критикой герменевтического разума и исторического разума, поскольку при построении наук разум действует не только согласно условиям своего внутреннего функционирования, но и в контексте некоторых лингвистических и герменевтических априори, несущих знаки исторической детерминированности.


• Внутренняя динамика опыта и логической аргументации может привести нас к отказу от одной теории ради другой в том же самом герменевтическом контексте, а иногда – к смене некоторых априорных предположений лингвистического или даже трансцендентального порядка. Это доказывает история науки; и отнюдь не отрицая исторической природы наук, это подтверждает ее, поскольку снова динамика различных наук оказывается имеющей то же влияние на эволюцию человеческого разума и культуры, как и другие их проявления.