3. Верификационистский антиреализм

Идеализм — не единственный философский подход, в котором мир в своем роде зависит от сознания. Другой подход не так строг, он делает акцент не на условии несводимости — поскольку для него оно вполне приемлемо — а на условии объективности. Это не взгляд на то, какие типы сущностей существуют (материальные они, ментальные или какие-либо другие); скорее, он связывает то, что существует, с тем, что можно познать как существующее.

Существует давняя антиреалистическая философская традиция, согласно которой говорят, что утверждение о существовании (или реальности) каких-либо сущностей не имеет смысла, если это утверждение не понимается как связанное с …, где вместо многоточия вставляется требование выполнения соответствующего эпистемического/концептуального условия. У Патнэма (в его средний период) на месте многоточия стояло условие рациональной приемлемости; у Даммита — условие обоснованной утверждаемости; а у Канта это была возможность чего-либо оказаться включенным в наш опыт.

Далее я буду в основном рассматривать Даммита и его последователей. Но стоит также кратко сказать о взглядах Канта.

6. Логический неореализм и проблема объективности: между Гуссерлем и Сократом

В свете соображений, рассмотренных в предыдущих разделах данной статьи, выявляется внутренне проблематичная сложность объективности человеческого знания. И если мы внимательно рассмотрим взрывную эволюцию знаний с момента зарождения современной науки, изначально (ab origine) тесно связанную со все более совершенными и сложными технологическими устройствами, мы сможем лучше понять, как проблема объективности знания совпадает с пониманием динамики критико-концептуального роста технических ресурсов знания (для углубленного анализа этой темы см. точные наблюдения Геймоната (Geymonat) 1977 и 1970–76, о работах которого см. также Minazzi 2001, 2004b, 2010).

3. Объективное знание согласно кантовской критике

«Коперниканская революция» Канта программно вытекает из новаторского критического осмысления природы, пределов, ценности, формулировки и смысла знаний, которые наука предоставляла человеку с момента зарождения современной науки. Потому что, по его мнению,

Свет блеснул для всех естествоиспытателей тогда, когда Галилей стал скатывать с наклонной плоскости шары с им самим избранной тяжестью, когда Торричелли заставил воздух поддерживать вес, который, как он заранее предвидел, был равен весу известного ему столба воды, […]. Естествоиспытатели поняли, что разум усматривает только то, что сам создает по собственному проекту, что он с принципами своих суждений должен идти впереди согласно постоянным законам и побуждать природу отвечать на его вопросы, а не тащиться у нее словно на поводу; ибо в противном случае наблюдения, произведенные случайно, без заранее составленного плана, вовсе не будут связаны необходимым законом; а ведь разум ищет такой закон и нуждается в нем. (Kant 1787, B XIII)

4. И, наконец: лучший аргумент в пользу реализма

А13. Несостоятельность научных теорий может быть объяснена реализмом

Реалист говорит: теории терпят неудачу, потому что они неверны. Для среднестатистического реалиста это звучит почти тривиально. Он даже мог бы подумать, что истинные теории должны быть успешными, а ложные — терпеть неудачу. Но, увы! Это не так. Может случиться, что теория неверна, но в то же время не терпит неудачу. Но если она всё-таки терпит неудачу, она не может быть истинной. Здесь простая логика: если посылки истинны и все дедуктивные шаги верны, то и заключение истинно. Следовательно, можно сказать: в правильных дедуктивных выводах истина передается по наследству. Вот почему логика так важна для науки: она дает условную гарантию: если посылки истинны (и если все дедуктивные выводы верны), то и заключения истинны. К сожалению, в обратном направлении это не работает: если заключения истинны, это не означает, что все посылки должны быть истинными. Или, говоря языком ученого: если предсказания, выведенные из моих гипотез, окажутся верными, это не означает, что эти гипотезы истинны. Жаль, но мы ничего не можем с этим поделать.

2. Возражения против нереалистического подхода и ответы на них

Научный реализм стал предметом сотен статей и десятков книг. Здесь я могу рассмотреть лишь небольшую часть возражений. Читатель может представить себе нижеследующее как текст расширенного интервью.

a. Реализм, антиреализм, нереализм

i. Вы отвергаете научный реализм, а значит, являетесь антиреалистом. Почему же тогда вы настаиваете на том, чтобы называть свою позицию нереалистической?

Потому что я нереалист, а не антиреалист, хотя, признаюсь, нахожусь на «левой», антиреалистической стороне нереализма. Человек, отвергающий теизм, не является автоматически атеистом, поскольку есть ещё одна достойная альтернатива — агностицизм. То же самое относится и к научному реализму. Нереализм агностичен в отношении дискуссии между реалистами и нереалистами (Fine 1986; van Fraassen 2002). Таким образом, я не утверждаю, что современная теория и практика ложны в отношении существования сущностей, процессов и утверждений об их истинности. Я не отрицаю существование черных дыр, кварков и зеркальных нейронов. Но я также не считаю утверждения о них окончательной, репрезентативной истиной, или почти таковой. Я не вижу смысла делать ни то, ни другое.

Я не возражаю против «интенционального реализма», приверженцы которого, ученые (и люди, пишущие о науке), лично убеждены в том, что они ищут истину о мире и интерпретируют текущие исследования реалистично, хотя, на мой взгляд, это не лучший способ описать цели науки. Я возражаю против того, что я назвал «сильным реализмом».

4. Устойчивость, интерсубъективная воспроизводимость и научный реализм

Хотя во избежание путаницы необходимо различать вышеупомянутые виды устойчивости (см. Woodward, 2006), мы не должны допускать противоположной ошибки, пренебрегая тем важным фактом, что существует сходство между этими видами. Что касается эпистемологической значимости устойчивости как стабильности, наиболее важным моментом является то, что устойчивость механизма (или организма, если рассматривать его с механистической точки зрения) тесно связана с понятием интерсубъективной воспроизводимости, которая, возможно, является главной опорой научного экспериментирования.

5. Аналогия с обыденным опытом

Философы-эмпирики совершенно правы, подчеркивая эпистемическую роль наблюдения или восприятия как обоснования наших утверждений о существовании. Для оправдания убежденности в существовании объектов, недоступных нашему непосредственному восприятию, нам разрешается прибегать лишь к аргументам, аналогичным тем, которые используются для подтверждения нашей убежденности в существовании вещей, непосредственно воспринимаемых в контексте нашего повседневного опыта. На практике мы повышаем степень уверенности в реальности воспринимаемых вещей, увеличивая количество наблюдений, повторяя их, а также опираясь не только на зрение, но и на другие модальности восприятия. Мы считаем, что наша убежденность в существовании такой вещи, как роза, усиливается, когда нам удается рассмотреть ее в удовлетворительных перцептивных условиях и когда мы видим соответствие между нашими восприятиями, например, когда мы замечаем, что некоторые свойства остаются постоянными, неизменными, например, что стебель розы покрыт шипами. Мы повышаем степень своей убежденности в существовании розы, прикасаясь к ней, вдыхая её аромат и, возможно, пробуя на вкус её лепестки, как это делали древние римляне, прежде чем смешать их с вином. Доверяя нашим пяти чувствам, или, по крайней мере, нескольким из них, то есть прибегая к различным способам восприятия, мы повышаем степень уверенности в истинности утверждения о существовании (Ghins, 1992), не достигая, однако, абсолютной уверенности. Теперь мы понимаем, почему учёные придают большое значение согласованности результатов измерений, полученных независимыми методами, что соответствует четвёртому из вышеупомянутых требований.

Избирательный научный реализм: репрезентация, объективность и истина

Мишель Гинс

Аннотация

В этой статье я отстаиваю вариант избирательного эпистемологического реализма. Я начинаю с анализа условий, при которых научная модель успешно и точно репрезентирует идентифицированную цель. Я подчеркиваю, что реалистичное значение моделей основано на истинности некоторых предикативных утверждений. Затем я рассматриваю понятия объективности и истины, чтобы иметь возможность оценить основания для убеждений в существовании некоторых ненаблюдаемых объектов, постулируемых нашими лучшими научными теориями, и в истинности некоторых утверждений о свойствах, которыми обладают эти объекты. Я различаю свойства, которые в принципе наблюдаемы с помощью инструментов, расширяющих наши перцептивные возможности (Н-свойства, наблюдаемые свойства), и свойства, которые находятся за пределами любого возможного наблюдения с нашей стороны, а именно свойства, которые являются чисто теоретическими (ЧТ-свойства), такие как очарование и странность в физике элементарных частиц. Н-свойства идентичны или подобны наблюдаемым свойствам обычных воспринимаемых вещей, таким как скорость, объем и, что, безусловно, более спорно, заряд и масса. Я предлагаю четыре строгих требования для рационального убеждения в том, что ненаблюдаемый объект, постулируемый теорией, обладает определенным свойством. Во-первых, это свойство должно быть Н-свойством. Во-вторых, оно должно быть измеримым. В-третьих, оно должно играть причинную роль в получении наблюдаемых данных. В-четвертых, различные независимые методы измерения этого свойства должны давать согласованные результаты. Затем я показываю, что общность и приемлемость этих четырех критериев основаны на параллелизме с основаниями, которые мы приводим для (справедливого) убеждения в существовании обычных наблюдаемых вещей, которые мы не воспринимаем непосредственно, таких как, например, мыши, в некоторых обстоятельствах. Однако рекомендуется агностическая позиция в отношении обладания ЧТ-свойствами объектом, постулируемым научной теорией, даже если она успешна.

5. Аргумент «не бывает чудес»

Вот и всё, что касается объяснения — и ВНО в науке. Те же соображения применимы и к ВНО в метанауке, к так называемому аргументу «не бывает чудес» в пользу научного реализма. Здесь нужно объяснять не факт, относящийся к миру, как, например, звуки в стене или исчезновение сыра. Объяснять нужно факт, относящийся к науке, а именно тот факт, что наука успешна. Речь идёт как об успехе в предсказании, т. е. о способности теории давать истинные предсказания относительно наблюдаемого, так и о технологическом успехе, который часто зависит от этого. Ключевое утверждение заключается в том, что наилучшее объяснение успеха теории в предсказании состоит в том, что она истинна. Исходя из этого утверждения, ВНО допускает разумную убежденность в истинности этой теории.

Только постоянно повторяющийся эмпирический успех может быть объяснен с точки зрения истинности. Частичный успех опровергнутой теории так объяснить нельзя. (Это важный момент, к которому я ещё вернусь.) Таким образом, объясняемое (explanandum) имеет форму «Все предсказания Т относительно наблюдаемых явлений истинны», или (используя терминологию ван Фраассена) «Т эмпирически адекватна», или (используя сюрреалистическую терминологию, следуя Леплину 1993) «Наблюдаемые явления таковы, как если бы Т была истинна». Реалистическая мысль заключается в том, что истинность Т является наилучшим объяснением того, почему все наблюдаемые явления таковы, как если бы она была истинна.

5. Более глубокое понимание научного объекта

Восстановление легитимности научной истины благодаря выяснению референциального значения операций является значительным шагом, но всё же наше рассуждение о научной объективности ещё далеко от завершения. Этот шаг позволяет нам преодолеть серьёзное ограничение радикальной эпистемологии эмпиризма, для которой единственным основанием для смысла и референции являются наблюдения: действительно, наблюдения строго приватны и, следовательно, не могут обеспечить ни интерсубъективность, ни общую референцию для объектов, тогда как операции (как мы видели) способны обеспечить оба условия для объективности. Тем не менее, операции всё ещё слишком близки к эмпирическим данным, и если бы они были единственным критерием научной истины и единственным основанием научного реализма, то пришлось бы свести научную истину к тому, что наука может рассказать о вещах, таких, какими они проявляются в повседневном опыте, и научный реализм не вышел бы за рамки реализма здравого смысла. Однако этот вывод находился бы в явном конфликте с (полностью обоснованным) убеждением в том, что современной наукой произведено огромное количество знаний, выходящих далеко за рамки обычного знания здравого смысла и относящихся, в частности, огромной области объектов, не наблюдаемых с помощью органов чувств.